И пели птицы...
Шрифт:
Изабель посмотрела на Стивена — глаза ее были полны страха. Стивен понял: она не рассчитывала, что ее внезапная искренность так подействует на мужа. И испугалась — наполовину за здравый рассудок Азера, наполовину, судя по всему, за себя: она не исключала, что разразившийся кризис может лишить ее смелости и заставить вернуться к прежнему укладу жизни, а именно — снова отдаться на милость мужа. Стивену же разрушения, которые уже учинила внезапно грянувшая буря, внушали тревогу. Он понимал, что должен как-то укрепить решимость Изабель, но сделать
Азер бормотал себе под нос:
— Сука… Твой отец предупреждал меня, да я его не слушал. В моем доме. А дети? Что будет с детьми? Сука.
— Послушайте, — Стивен быстро обогнул стол и схватил Азера за плечи. — Чего можно ждать от женщины, с которой обходятся так, как вы обходились с Изабель? Вы полагали, что она будет унижаться ради вашего удовольствия, смиренно сидеть за обеденным столом, зная, что немного погодя ее ждут ваши побои?
Азер воспрянул, привстал:
— Что ты ему наговорила?
— Что она говорила мне, значения не имеет. В вашем доме нельзя не услышать все. Как можете вы сидеть здесь и поносить ее после того, что делали с ней? Это женщина, полная жизни и чувств, — и посмотрите, что вы с ней сотворили. Что вы наделали?
И Стивен толкнул Азера обратно в кресло.
Гнев Стивена, казалось, вдохнул в Азера новые силы. Он встал и объявил:
— Даю вам час, чтобы покинуть мой дом. И если у вас есть хоть немного здравого смысла, вы никогда больше не попадетесь мне на глаза.
— Разумеется, я покину ваш дом, — сказал Стивен. — И заберу с собой вашу жену. Изабель?
— Я не хочу этого, — покачала головой Изабель. Эти слова шли из самого сердца, в них не было расчета, она не обдумывала их. — Не знаю, что мне делать, как вести себя теперь. Я могла быть счастливой, это так просто, счастливой, как любая другая женщина, у которой есть семья, — без той ужасной боли, которую я причинила другим. Я не хочу вас слушать, ни одного, ни другого. Зачем мне? Откуда мне знать, что ты любишь меня, Стивен? Как я могу утверждать это?
Голос ее упал до низкой мягкой ноты, которую Стивен слышал в первый вечер, проведенный им в этом доме. Звук этот ласкал его слух: то был умоляющий голос слабой женщины, ощущающей, однако же, свою силу.
— А ты, Рене… Почему я должна верить тебе, если ты дал мне так мало поводов даже для того, чтобы относиться к тебе с простой приязнью?
Двое мужчин смотрели на нее и молчали. Стивен верил в силу связующих его с Изабель чувств, верил, что они склонят чашу весов в его сторону.
А Изабель продолжала:
— К тому, что случилось, нельзя приготовиться заранее. Мне неоткуда ждать помощи. Ни религия, ни семья, ни мои собственные мысли — ничто не подскажет мне, как я должна поступить. Ты напрасно считаешь меня шлюхой, Рене. Я — испуганная женщина, и не более того, я не прелюбодейка и не блудница. Я та же, какой была всегда, но ты не сделал ни одной попытки понять, что же я такое.
— Прости, но
— Да, я прощаю тебя. Прощаю за все зло, которое ты мне причинил, и прошу простить меня за то, которое я, несомненно, причинила тебе. А теперь я пойду наверх и уложу вещи.
Она направилась к выходу из столовой, шурша юбкой и оставляя за собой едва различимый аромат роз.
— Уйдешь с ним, — крикнул ей вслед Азер, — и отправишься в ад!
Стивен, развернувшись на каблуках, также покинул столовую, стараясь умерить бушевавшую в его сердце радость.
Изабель опустила рамку с фотографией Жанны на одежду, которую уже уложила в чемодан. И немного помедлив, добавила к ней семейный снимок: родители в нарядной воскресной одежде; справа от отца — Матильда, темноволосая, женственная; слева от матери — она, девочка-блондинка; а за их спинами — Дельфина, Жанна и Беатрис. Снимок был сделан в руанском парке; на заднем плане среди платанов прогуливалась по гравию забывшая обо всем на свете парочка. На переднем сидела у ног отца белая собачка семьи Фурмантье.
Изабель заглянула в застывшее лицо отца, в темные отчужденные глаза над густыми усами. Как же трудно будет ему понять поступок дочери, подумала она. Да он почти и не предпринимал никогда таких попыток.
Она уложила еще два платья и блузку с зубчатой каемкой. Для разъездов ей понадобится побольше ноской одежды: плащ, туфли, в которых можно подолгу ходить. Возможно, она сможет послать за остальными вещами, когда доберется до места, в которое они направятся.
Изабель старалась не делать пауз, не задумываться. Ей хотелось покинуть дом — одной или со Стивеном, — прежде чем решимость оставит ее и она начнет размышлять о практических деталях.
Она услышала приближавшиеся к ее комнате шаги и, обернувшись, увидела в двери Стивена, бросилась к нему, прижалась головой к его груди.
— Ты поразительная женщина, — произнес он.
— Что мне сказать детям?
— Попрощайся с ними, скажи, что напишешь позже.
— Нет. — Изабель отступила от него, покачала головой. Из глаз ее потекли слезы. — Я обошлась с ними дурно. И притворяться, что это не так, не могу. Я просто оставлю их — и все.
— Не прощаясь?
— Да. Поторопись, Стивен. Нужно уходить. Я готова.
Взбегая по лестнице к своей комнате, Стивен услышал этажом ниже женский крик и плач. Следом захлопали двери, и голос Грегуара спросил, что происходит. Стивен побросал в небольшую кожаную сумку свой паспорт, записные книжки, рабочие отчеты, бритву и перемену одежды. Он спустился на второй этаж и увидел Лизетту, стоявшую в ночной сорочке в дверях своей спальни. Девушка была бледна и напугана.
— Что происходит? — спросила она. — Почему все кричат?
Стивена охватила жалость к ней. Он молча отвернулся от Лизетты и торопливо пошел к комнате Изабель. Та уже надела плащ и зеленую шляпку с пером. И выглядела теперь трогательно молодой.