И пели птицы...
Шрифт:
Он промучился еще год, а затем его боль утихла. Он не чувствовал себя исцелившимся, время так и не смогло примирить его с потерей или заставить взглянуть на свою страсть иными глазами. То, что с ним произошло, было просто утратой памяти. Ежеминутно присутствовавшая в его сознании Изабель внезапно исчезла. Осталось лишь эхо неутоленных желаний, ощущение незавершенности.
Вновь обретенная холодность заметно облегчила Стивену жизнь и отношения с другими людьми: он перестал смотреть на них как на незначительных, заведомо обделенных существ. Впрочем, эта внезапная замороженность так и не принесла ему покоя. Он всего лишь заживо похоронил в своей душе то, что
Когда началась война, Стивен воспрянул духом. Некоторое время он собирался вступить во французскую армию, но потом передумал. Даже сражаясь против одного и того же врага и за одну и ту же землю, ему хотелось воевать бок о бок не с французами, а с англичанами. Он читал в газетах о ходе мобилизации в Ланкашире и Лондоне, о стекавшихся на призывные пункты Суффолка и Глазго мужчинах, готовых встать на защиту Бельгии. Никаких поводов для тревоги ни французские, ни британские газеты не давали. И хотя размах войны быстро становился очевидным, причин полагать, что она продлится больше года, пока не просматривалось. В статьях об августовском отступлении британцев из-под Монса подчеркивалось: малочисленные в сравнении с противником британские части доказали свою способность противостоять хваленой немецкой пехоте. Оставляя позиции, они минировали мосты через канал, проявляли находчивость и отвагу, а на Ипрском выступе показали такую скорость ружейной стрельбы, что немцы думали, будто по ним бьют из пулеметов. Мысль о том, что его соотечественники сражаются на чужой для них войне, согревала Стивена.
В Лондон он вернулся, питая к Англии обновленные чувства. Все прошлые обиды, вся прежде подавлявшаяся ожесточенность обратилась в ненависть к немцам. Стивен мечтал о том, как будет громить их и уничтожать, старательно вскармливая и вспаивая в себе новое чувство: у него появился осязаемый враг.
На вокзале Виктория он столкнулся со знакомым — состоявшим прежде в запасе клерком по имени Бриджс.
— Никак не можем набрать полный батальон, — пожаловался тот. — Всего нескольких бойцов не хватает. Если поступите к нам, мы уже к Рождеству окажемся во Франции. Будьте же человеком!
— Но я не прошел подготовку, — сказал Стивен.
— Проведете уик-энд в Нью-Форесте, вот вам и подготовка. Да и сержант посмотрит на это сквозь пальцы. Поступайте. Нам страх как не терпится сцепиться с ними.
Так Стивен и сделал. Правда, во Франции они оказались не к Рождеству, а лишь следующей весной. Их распределили по двум регулярным батальонам, и уже очень скоро они воспринимали себя как профессиональных солдат.
Поначалу Стивен думал, что война будет вестись традиционными методами и закончится быстро. Но потом увидел пулеметчиков, которые поливали очередями цепи идущей в атаку немецкой пехоты, — так, точно обычная человеческая жизнь вообще не имела ценности. Стал свидетелем того, как во время артподготовки полегла под снарядами половина его взвода. Он начал привыкать к виду и запаху разорванных в клочья тел. Наблюдал за тем, как ожесточает солдат механическая массовая бойня. И пришел к выводу: мир надломился и починить его некому.
Он мог протестовать, а мог и смириться с этим. Но взамен просто освоил науку убийства. Старался сохранять мужество, надеясь, что это поднимет дух его солдат, ослепленные, бессмысленные лица которых он различал сквозь кровь и грохот орудий. Если все это допускается, попадает в рапорты и газеты, да еще и приукрашивается, думал он, то на каком же пределе смогут они остановиться? Он начал думать, что худшее еще впереди, что им еще предстоит увидеть взаимное истребление
Когда Стивен сошел вниз, завтрак уже стоял на столе. Капитан Грей мастерски подыскивал себе и своим офицерам хорошие места для постоя, а денщик его, Уоткинс, обучался когда-то на повара в ресторане лондонского отеля «Коннот». Правда, фронтовой рацион и скудость выбора деревенских продуктов делали его искусство бесполезным, но тем не менее Грей встречал его стряпню с энтузиазмом. За стол Грей всегда усаживался первым.
— Хорошо поспали, Рейсфорд? — спросил он, оторвав взгляд от тарелки. — Харрингтон поднимался вчера наверх взглянуть на вас; по его словам, вы спали мертвым сном.
— Да, как ребенок. Думаю, причина в свежем воздухе.
Грей хохотнул:
— Ну, садитесь, ешьте. Вот омлет. Я посылал Уоткинса на поиски бекона, но пока безрезультатно. Впрочем, французский бекон и в лучшие-то времена был несъедобен.
Офицером Грей был не совсем обычным. Солдаты его побаивались. Вместе с тем этот человек, усвоивший резкий тон и манеры кадрового офицера, отдавал большую часть свободного времени чтению. Грей неизменно носил в кармане томик стихов, а в каждой его землянке всегда висела над кроватью полка, ассортимент которой он пополнял, пачками заказывая книги в Англии. Из университета он вышел врачом, к началу войны работал хирургом. В его маленькой библиотеке избранные труды психиатров венской школы соседствовали с романами Томаса Харди. После того как военный суд под его председательством приговорил к расстрелу молодого солдата, Грей приобрел репутацию строгого командира. Впрочем, он любил поговорить о том, что солдат необходимо понимать и поощрять. Детство, проведенное в равнинной Шотландии, наделило Грея суховатой насмешливостью и практичной осторожностью, смягчавшей наиболее абстрактные из его военных и психологических теорий.
Прожевав сильными челюстями последний кусок хлеба с омлетом, Грей налил себе еще чашку кофе.
— Симпатичный у нас домик, верно? — сказал он и, отъехав вместе с креслом от стола, закурил сигарету. — Доктора умеют устраиваться с удобством, в этом на них можно положиться. Вы хорошо знаете Францию?
— Неплохо, — ответил Стивен, садясь и накладывая себе в тарелку омлет. — Я провел здесь некоторое время перед войной.
— И долго?
— Около четырех лет.
— Боже милостивый! Так вы, наверное, говорите по-французски не хуже местных?
— Думаю, теперь я уже кое-что подзабыл, но когда-то владел языком изрядно.
— Это может оказаться полезным для нас. Правда, сейчас мы с французами почти не сталкиваемся, но кто знает, кто знает. Война продолжается… Как ваш взвод? Вам нравится командовать?
— Нам сильно досталось. Большие потери.
— Да, конечно. Но вы-то как? С солдатами ладите?
Стивен отпил кофе.
— Думаю, да. Хотя не уверен, что они относятся ко мне с настоящим уважением.
— Но подчиняются?
— Да.
— И вы полагаете, что этого довольно?
— Наверное.
Грей встал, подошел к мраморному камину, загасил в нем сигарету.
— Вам нужно добиться их любви, Рейсфорд, весь секрет в этом.
Стивен поморщился:
— Зачем?
— Тогда они будут лучше сражаться. И лучше относиться к тому, что делают. Они же не захотят расставаться с жизнью в угоду какому-то лощеному нахалу.
Жилистое тело Грея подергивалось от воодушевления, пронзительный взгляд искал в лице Стивена знаки согласия. Говоря, он подчеркивал каждое слово быстрым кивком.