И ты, Брут...
Шрифт:
Я отправился в кухню, достал из допотопного холодильника пару яиц, колбасу, приготовил яичницу и поужинал. Потом послонялся по квартире, включил телевизор и завалился на диван. По экрану еще советского "Горизонта" двигались блеклые мутные тени. Показывали какой-то боевик. Все-таки новый телевизор не мешало бы купить. А с другой стороны, на кой черт мне все эти вещи нужны? Обходился без них столько лет и еще столько же обойдусь. Но все же с ними обходиться было бы лучше… Ладно, Игорек, не морочь себе голову, утро вечера мудренее, а сегодня спи спокойно.
…На следующий день я на работу не пошел. С утра позвонил завучу.
— Алло? — прозвучал в трубке старческий грубоватый голос Колесникова.
Разговор предстоял неприятный, и я немного волновался.
— Это Игорь Гладышев звонит, — отрекомендовался я.
Трубка недовольно засопела:
— А-а… Ну-ну… Объявился, значит. А ты знаешь, что у тебя тренировка в девять часов? Пацаны пятнадцать минут как ждут.
— Знаю. — Я собрался с духом. — Я на работу больше не приду.
Последовало мычание, видимо, Иван Сергеевич, потерял дар речи, но быстро обрел его, причем с примешавшимися к голосу саркастическими интонациями.
— Вот как! — неожиданно подпрыгнула в моих руках трубка. — Опять болезнь, теперь уже под правым глазом в виде синяка выскочила?
— Да какая к черту болезнь! — досадуя на непонятливость завуча, пробубнил я. — Я совсем на работу ходить не буду. Увольняюсь я.
С речью у Колесникова вновь начались проблемы. Он некоторое время молчал, потом сменил гнев на милость и почти отеческим тоном спросил:
— Что случилось, Игорек?
Ну не стану же я ему объяснять, что решил сменить профессию тренера на профессию налетчика.
— Да так, надоело работать, — нашел я более менее подходящую причину для своего ухода.
Но завуча почему-то мой ответ не удовлетворил.
— Обиделся за то, что я тебя премии лишил? — догадался он и залебезил: — Да это же я просто так сказал, Игорь. Не бери в голову, получишь ты свою премию, как все.
Ну нельзя же так унижаться. Так и уважение коллег потерять можно.
— Премия здесь ни при чем! — заявил я с достоинством. — Для увольнения у меня есть иные причины, но сообщить о них я вам не могу. Так что извините за все. Банкета по поводу моего ухода с работы не будет. Зайду на днях в ДЮСШ, напишу заявление. Еще раз извините и до свидания!
Разумеется, было бы глупо рассчитывать на то, что удастся так легко отделаться от завуча.
— Постой, постой! — прицепился он ко мне. — Как же ты так можешь поступить с детьми? Где я тебе нового тренера найду? Доведи группу до своего отпуска, а там можешь увольняться.
Обычная уловка любого начальника, который не хочет расставаться с хорошим (смею таковым себя считать) работником — потянуть время, а там, как говорит одна восточная пословица, либо падишах умрет, либо ишак сдохнет. Но я на провокации решил не поддаваться.
— Я увольняюсь, Иван Сергеевич, — произнес я твердо. —
— Погоди, Игорь, — снова затараторил Колесников. — Может, ты другою работу нашел?
— Да нет же! — невольно усмехнулся я, проявлению завучем ревнивого чувства. — Лучшей работы, чем у нас в ДЮСШ, в мире не сыщешь. Я пока никуда не устраиваюсь.
— Так на что же ты жить будешь? — удивился Колесников.
Я взглянул на пачку долларов, все еще лежавшую на журнальном столике. И он еще спрашивает. Да на такие деньги можно жить несколько лет, нигде не работая. Волынку с завучем "увольняюсь не увольняюсь" нужно было заканчивать, а то душа у меня мягкая, могу поддаться на уговоры. Я еще раз попрощался и положил трубку.
Конечно, я мог бы и не уходить с работы, взять на недельку отпуск без содержания, завуч, сейчас пошел бы мне на любые уступки, но постольку, поскольку моральный облик воспитателя подрастающего поколения не совместим с моральным обликом падшего человека, принял решение расстаться со спортшколой. Итак, выбор сделан. Что чем я оправдывал, собираясь на это дело, я и не знал: то ли свое малодушие жаждой наживы, то ли жажду наживы малодушием, но что бы чем я не оправдывал, главное что меня толкало на этот поступок, и в чем я не хотел себе признаваться, была трусость. Я ужасно боялся толстяка и его разоблачений.
В общем, оделся я, побрызгался одеколоном, вышел из дому и полетел на встречу с дьявольской компанией, как мотылек на пламя свечи. Прощай безгрешная жизнь, прощай светлое будущее!
Лидия Ивановна, к моему удовольствию, еще не заступила на пост. Я благополучно прошмыгнул мимо ее подъезда и спустился с горочки к остановке. В сторону стоявшего на кольце троллейбуса даже не взглянул. Имея на журнальном столике десять тысяч баксов, можно раскошелиться на такси. Я поймал тачку, которая в два счета доставила меня к нужному месту.
Эпоха социализма подарила каждому или почти каждому городу бывшего Союза как минимум по улице Пушкина, памятнику Пушкину и прилагающуюся к нему площадь Пушкина. Много чего произошло с тех пор, как началась перестройка. Но какие бы катаклизмы не происходили на территории постсоветского пространства, сколько бы не переименовывали улицы, площади и парки, сколько бы не сносили памятники, все, что касалось имени горячо и всенародно любимого поэта, осталось нетронутым. Наш бронзовый Александр Сергеевич стоял на высоченном постаменте на площади своего имени в самом начале, похожего очертаниями на каплю, сквера, обтекаемого со всех сторон потоками автомобилей. Заложив руки за спину, поставив ногу на камень, великий поэт с задумчивым видом смотрел куда-то вдаль, очевидно, сочиняя очередное стихотворение, возможно даже, посвященное Керн, хотя, я думаю, городская площадь не вполне подходящее место для творчества. Впрочем, у великих свои причуды. Им виднее, где лучше сочинять свои шедевры.