И заплакал палач...
Шрифт:
Я вышел из столовой. Мамаша Патрисио, как обычно, готовила к обеду рыбу. На этот раз она даже не ответила на мою улыбку... А дурачок Пабло, когда я проходил мимо, низко опустил глаза.
Боже милостивый! Ну что они себе думают?! Будто я для своего удовольствия стараюсь задавить женщину, чтобы она потом потеряла память и оказалась в моей власти?
Весь кипя от бешенства, я вывел машину из тростникового загончика и закурил испанскую сигарету с горьковатым привкусом горелой травы, ожидая, когда раненая наконец закончит свой туалет.
Вот она появилась под палящим
Я погудел, привлекая ее внимание. Она козырьком приставила ко лбу перебинтованную руку и заметила меня... Я открыл дверцу.
– Садитесь...
– А куда мы поедем?
– В Барселону.
Упавшим голосом она повторила:
– Барселона.
Мне показалось, что она все еще до конца не верит, что мы в Испании.
– Попробуем немного прояснить ваш случай...
– А как?
– Поставим в известность французское консульство и испанскую полицию... Не свалились же вы, черт побери, с неба! А даже если и так, то при этом все равно кто-нибудь да присутствовал!
Она виновато улыбнулась, и от этой улыбки мне стало еще хуже, чем от ее слез.
– Правда, странно, что со мной произошло?
– Нечасто, конечно, такое случается, но все-таки подобные случаи бывали, и не раз...
Машина запрыгала по ухабистой дороге, что вела через сосновый бор к шоссе. Мы медленно продвигались вперед, поднимая за собой целые столбы желтой пыли. Даже цвет машины изменился. Теперь она больше походила на раскрашенный для маскировки бронетранспортер. Пыль забивалась в глаза, в горло, вызывая кашель. Наконец мы выбрались на асфальт.
Деревья по обеим сторонам дороги были все в цветах, повсюду щебетали птицы. Мимо нас то и дело с диким лязгом проезжали какие-то древние удивительные автомобили.
– Красиво тут, – заметила моя жертва.
Она с интересом глядела вокруг, жадно вбирая в себя новую, такую необычную для нее жизнь.
А я подумал, что, возможно, в это самое время в тысяче двухстах километров отсюда, в Сен-Жермен-ан-Лэ кто-то вспоминал об этой женщине.
Я взглянул на нее. Солнце озарило одну сторону ее лица, вычертив точеный профиль. Если она и сейчас так хороша, то какой красавицей будет, когда все образуется!
– Мне хочется написать ваш портрет.
Она повернула в мою сторону задумчивое лицо.
– Зачем?
– Но у вас такая интересная внешность...
Казалось, она очень удивилась.
– Да, да! Ваше лицо должно вдохновлять всех артистов... Можно нарисовать его, написать о нем или сыграть... Не знаю, понятно ли вам, о чем я говорю...
– Я поняла, что вы хотите сказать, но не могу поверить, чтобы мое лицо...
– Но ведь это так и есть...
По дороге попался свинарник: от отвратительного запаха горячего навоза чуть не стошнило... Потом появилась развилка: ответвление дороги вело к барселонскому аэропорту. Я инстинктивно кинул взгляд на другое шоссе, стараясь отыскать обломки скрипичного футляра. Нет, ничего не было видно. На дорогах ведь все так быстро меняется!
Мы доехали до плаза де Эспанья. Мусорщики как раз заполняли запряженные осликами тележки и поливали тротуары. В этом уголке большого города приятно запахло влагой.
На перекрестке полицейский в белой форме и каске, словно автомат, регулировал движение.
Я подъехал и остановился.
– Вы говорите по-французски?
– No.
– Do you speak english?
– Yes.
Позади отчаянно зазвенел кремовый трамвай. Полицейский сделал ему знак подождать. Я спросил, как проехать к консульству Франции, и он указал дорогу.
Моя спутница заметила слева арены на плаза де Эспанья.
– Это арены?
– Да.
– А я думала, они другие... Ну, как-то больше похожи на римские. А эти как цирк, правда?
Когда я впервые попал в Барселону, у меня сложилось точно такое же впечатление.
– Правда.
– А вы бывали на корридах?
– Каждую неделю езжу.
– Ну и как?
– Если любишь такие зрелища, то просто замечательно. Ведь художник не может их не любить...
– Мне тоже хочется посмотреть корриду...
– Завтра как раз будет одна на плаза Каталан. Я свожу вас.
Вырвавшееся обещание удивило меня самого. Я ведь только хотел поскорее отыскать для этой девушки, словно выпорхнувшей из ночи, соответствующую ячейку в обществе, которую она занимала перед тем, как броситься под колеса моей машины... А тут вдруг чуть ли не планы на будущее с ней стал строить! То собирался писать ее портрет, то приглашал на состязания тореро...
Она задумалась. На улицах почти не было машин. Десять часов – это для Испании еще раннее утро.
– Вы зарабатываете живописью?
– Да... Редкий случай... я знаю. Но мне повезло: в прошлом году один туз прямо влюбился в мои картины. Галерея мной заинтересовалась, и мы заключили контракт. Платят, конечно, не ахти, но достаточно, чтобы заниматься живописью и не думать, как заработать на кусок хлеба с маслом или как оплатить счет за газ... Вот и путешествую... Люблю здешнее солнце... Вот это настоящий свет!
– Вы как Ван Гог!
Просто непостижимо! Не знает, как ее зовут, а вот Ван Гога помнит! Нелегко будет найти психиатра, который разберется в лабиринтах ее подсознания!
Мы подъехали к зданию с французским флагом. Я помог ей вылезти из машины и провел в ворота, возле которых стоял на страже довольно добродушный полицейский. Он как раз скручивал сигарету из черного табака.
Я велел девушке подождать в приемной, а сам отправился к консулу. Лучше было поговорить с ним наедине, чтобы не приходилось каждую минуту подбирать слова. Консул оказался мужчиной неопределенного возраста. На улице, я бы ни за что не отличил его от испанца. Консул держался любезно, но холодно, и вид у него был недовольный. Наверное, он был из тех людей, которые, завидев посетителя, немедленно включают свой хронометр, ожидая его ухода.