Идеаль
Шрифт:
Когда она перестилала постель, взбивая подушку и думая про себя: «Надо куда-то убрать яблочные огрызки», на лестнице вдруг послышались шаги – подымался кто-то молодой, легкий, вероятно Льюис. Человек прошел мимо ее двери, зашел в ванную, заперся, потом послышался шум спущенной воды. Когда он вышел, Салли позвала:
– Это ты, Льюис?
Шаги замерли, потом нерешительно приблизились к ее двери.
– Это Рейф Хернандес, мэм, – произнес чей-то вежливый и явно смущенный голос. – А вы, должно быть, миссис Эббот?
Салли посмотрела на свою дверь с обидой и упреком,
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – ответил Хернандес еще вежливее, чем раньше. У него был легкий иностранный акцент. – Не могу ли я чем-нибудь быть вам полезен?
Она хихикнула.
– Я подумала на вас, что это мой племянник Льюис.
– Да? А, ну конечно. Ха-ха! Бывает.
У нее колотилось сердце. Как нужно держаться, когда знакомишься подобным образом, она совершенно себе не представляла. И Хернандес, по-видимому, тоже. Он просто стоял там, и все. Она наклонилась к замочной скважине: может быть, так удастся его увидеть? Но нет, не видно. Она выпрямилась, взволнованно пригладила волосы.
– Хернандес, – произнесла вслух. – Это латинское имя. – Она засмеялась, выказывая вежливый интерес. – Вы тут в гостях?
– О да, я гощу у преподобного Лейна Уокера. Мы с ним когда-то знали друг друга, много лет назад. – И, помолчав, добавил – растерялся, наверное, хотя по голосу и не скажешь: – Он о вас мне часто говорил.
– Ах, как это любезно с вашей стороны! – Она опять засмеялась.
– Рад с вами познакомиться.
Она представила себе, как он кланяется ее двери. При этом она сама, надо сказать, тоже приветливо поклонилась.
– Я также, поверьте. Вы в первый раз в Вермонте?
– Да, в первый. Должен признать, что здесь действительно очень красиво, недаром это все говорят.
– Нам нравится.
Он молчал, наверняка все еще улыбаясь и кланяясь ее двери.
Салли заскорузлыми старческими пальцами теребила воротник халата, подыскивая, что бы такое еще сказать. У них всегда Горас вел разговоры с новыми знакомыми, а она только очаровательно улыбалась, полагаясь на свою выигрышную наружность, и убегала приготовить чай. Какой гостеприимный был у них дом, пока был жив Горас. У него был особый дар общения. Это все говорили. Всегда оказывалось, что он или только что прочел интересную книгу, или слышал что-то забавное у себя в зубоврачебном кабинете, или имел общих знакомых с гостем. «Питтсбург! – бывало, он скажет. – У меня двоюродный брат в Питтсбурге. Мебельное дело». Она сказала:
– А где ваш родной дом, мистер Хернандес?
– Да, пожалуй, в Мехико, но я давно уже там не живу. Теперь у меня приход в Таксоне.
На минуту она растерялась: у нее ни в том ни в другом городе не было никого знакомых.
– Так вы священнослужитель?
Он как-то странно засмеялся.
– Да, носитель духовного сана.
– Вот как, – сказала она. – Интересно! – Она придвинула лицо к двери. – Надеюсь, вы не сталкивались с расовыми предрассудками?
– О нет, – ответил он и засмеялся. – Совершенно не сталкивался.
Она улыбнулась и кивнула, ей было приятно это слышать, и все-таки мало ли что
– Мы здесь, в Вермонте, люди отсталые, – призналась она. – А все потому, что у нас промышленность не развита, так говорил мой покойный муж. Никто у нас не селится, и мы никого знать не знаем. Я думаю, это вполне естественное чувство – страх перед чужими, перед «чужаками», как здесь говорят.
– Вполне естественное, да, да.
– Я всегда говорила, что вот мы, если мы белые, обычно представляем себе, что здоровенные парни-негры насилуют бедных невинных белых девушек. А задумываемся ли мы о том, как страшно должно быть черной девушке на улице, где полно белых?
– Да, это верно. Им может быть очень страшно. Но с другой стороны…
Она обрадованно кивнула за дверью:
– Недалек тот час, когда со всем этим, слава тебе господи, у нас будет покончено.
– Да, да, несомненно. Надеюсь, что не очень скоро.
Она вскинула голову. Что он, смеется над нею?
– Не очень скоро?
– Индивидуальные различия, культурные различия… – Она представила себе, как он задумчиво развел руками. – Это все так прекрасно. Очень жаль будет, когда они исчезнут.
– Да, да. Оно, конечно, так. – Она энергично закивала. (Как трудно вести серьезный разговор через закрытую дверь! Вот тебе урок на будущее.) Салли сказала: – Они удивительно колоритны, эти нацменьшинства. Что бы мы делали без наших итальянцев и евреев и без цветных с их красивой, необычной речью? – Она засмеялась. И краем глаза заметила свое смеющееся отражение в зеркале над конторкой.
– Вот именно, – радостно подхватил мистер Хернандес. – Или без наших неразговорчивых жителей Новой Англии. – И продекламировал врастяжку, высоким голосом, подражая Роберту Фросту: – «Когда-то я уже это слышал, как ветер хозяйничает на крыше» – Он засмеялся, довольный своим исполнением. – Жаль было бы, если бы их речь исчезла.
Салли не перестала улыбаться, но почувствовала не которое недоумение. Она никогда не считала себя представительницей колоритного нацменьшинства Ее предки поселились здесь раньше Айвзов и Дьюи, даже раньше Алленов.
А мексиканец продолжал, как видно не подозревая о ее оскорбленных чувствах:
– Но вы правы, в конце концов все это пропадет. Жирные, ленивые мексиканцы, цветные с их удивительным чувством ритма и с их красочной речью, сообразительные евреи в ермолках, неразговорчивые, прижимистые новоанглийские фермеры…
– Ну, кое-что, наверно, и останется, – осторожно заметила Салли.
– Да, бесспорно. – Он явно не хотел ей перечить, но она чувствовала себя все неуверенней, растерянней. Будто обрадовавшись, что ему напомнили, Хернандес продолжал: – По мере того как будет возрастать число браков между черными и жителями Новой Англии, среди негров станет все больше упрямцев, а в Новой Англии обнаружится заметное падение нравов.
У нее начали дрожать руки. Сомнения не оставалось; это выпад против нее! Но что она такого сделала? За что? А ведь он еще и патер. Что же это за патер такой, скажите на милость? Им же полагается быть кроткими, доброжелательными.