Идеаль
Шрифт:
Так прошли годы. Она плавала со своей давней подругой Рут Томас, библиотекаршей, на лайнере «Либерте» в Европу, и они провели месяц во Флоренции и месяц на острове Рай в домике по соседству со старым жилищем Генри Джеймса, что стоит у ограды деревенского кладбища. Испытала немало горя: смерть друзей, их родителей, их детей, несчастья учеников – и множество разочарований; но все-таки жизнь была к ней милостива. Она вставила себе новые зубы, исправила прикус и продолжала работать, преподавать, читать книги и путешествовать, поддерживая близкие отношения со всеми, кого любила, и постепенно, сама того не подозревая, стала и вправду красивой. Поняла она это только тогда, когда Феррис Паркс, профессор математики
Все это происходило, разумеется, много лет назад. Теперь Эстелл была старуха. Восемьдесят три года.
Она еще раз, твердо, но не повелительно, постучала в дверь Джеймса Пейджа. Из-под крыльца на нее, склонив голову набок, смотрела курица.
3
– Здравствуй, Джеймс, – с улыбкой сказала Эстелл. Она вытянула шею и заглянула в кухню. – Да ты, я вижу, ужинаешь? Прости, ради бога.
– Нет, кончил уже, – ответил он. И посторонился, пропуская ее в дверь.
Его дочь Вирджиния открыла дверь с лестницы и вошла в кухню. На ней лица не было.
– А-а, Вирджиния. Здравствуй, здравствуй, – сказала Эстелл.
– Эстелл? Вот мило, что заехали. – Она вымученно улыбнулась.
Эстелл приветливо улыбнулась в ответ, хотя она, конечно, не настолько выжила из ума, чтобы не понять, что у них в доме что-то неладно. Тяжело опираясь на две палки, она проковыляла с порога на середину кухни, и Джеймс теперь смог закрыть за ней дверь.
– Ох, до чего же у вас хорошо, тепло, – проговорила Эстелл. – На дворе такой холод.
– Знаю, – буркнул Джеймс. – Был.
Она взглянула на него искоса и снова улыбнулась.
– А Салли дома, Джеймс?
– Сейчас я ей скажу, – поспешила отозваться чуть не со стоном Вирджиния и бросилась обратно к лестнице.
Эстелл медленно, тяжело упирая в пол резиновые наконечники палок двинулась к кухонному столу. Джеймс провожал ее, неловко протянув руку, но так и не коснувшись ее локтя. Вид у него, она сразу заметила, был сумрачнее некуда. Она обернулась к нему с улыбкой.
– Тетя Салли! – позвала Вирджиния с нижней ступеньки. – Спустись, пожалуйста. К тебе гости.
До Эстелл донесся сверху невнятный мужской голос. Но Вирджиния, что-то отвечая, закрыла за собой дверь из кухни.
Джеймс принес для Эстелл стул с высокой спинкой. Она сцепила загнутыми ручками свои темные палки, прислонила к столу и медленно опустилась на стул.
– Вот так, – поощряюще пробормотал Джеймс. – Эдак оно будет лучше.
Руками в перчатках она ощупала позади себя сиденье, уперлась и потихоньку, с бьющимся сердцем, откинулась на спинку.
– Уфф!
Ну, все в порядке. Она улыбнулась. Джеймс придвинул ее, словно на каталке, поближе к столу.
– О господи! – вздохнула она и засмеялась.
Он обошел угол стола и взял свою тарелку и стакан.
– Тебя племянник привез? – спросил он.
– Да, внучатый племянник, – ответила она. – Теренс.
Джеймс, хмурясь, разглядывал стакан и тарелку.
– Не дело это, что он там в машине дожидается.
Он отнес тарелку и стакан в раковину и пустил воду. Нагнувшись, стал мыть,
– Ты насчет Теренса не беспокойся, Джеймс. У него там радио есть, ты же знаешь. – Она прислушалась к невнятному разговору за закрытой дверью. – Салли что, больна?
– Нет, просто дурь напала, – ответил он.
И не столько эти его слова и тон, которым они были сказаны, сколько сама его поза – так, бывало, перед ней стоял какой-нибудь ее старшеклассник, негодуя на несправедливости и придирки, – побудила ее переспросить участливо:
– Она что же, на тебя рассердилась, Джеймс?
– Забастовку объявила, вот что. – Он поставил тарелку, стакан и ножик с вилкой в сушилку возле раковины. – Заперлась у себя в комнате. Что ты на это скажешь? – Он повернулся и посмотрел на нее, ну прямо рассерженный осел. Эстелл только улыбнулась растерянно, и тогда он достал из кармана рубахи трубку и табак в ярко-красной фольге и неловкими, будто деревянными пальцами набил полную чашечку. Эстелл сняла перчатки, тактично давая ему этим понять, что она сама займется его делами, и пусть он лучше не спорит. Пальцы у нее были маленькие, скрюченные, но еще двигались, действовали, даже за фортепиано, хотя уже далеко не так, как когда-то. Джеймс подошел к столу. Согнутый в пояснице. Старый.
– Бедная Салли, – сказала она, вспомнив, что он сделал с ее телевизором. – И Джеймс тоже бедный. Давно это она бастует?
– Две ночи и два дня.
Эстелл округлила глаза:
– Надо же.
В эту минуту распахнулась дверь с лестницы, и выглянула Вирджиния с притворной улыбкой на лице. Улыбка тут же пропала.
– Отец? – только и произнесла Вирджиния. И метнула виноватый взгляд на Эстелл.
– Она спросила про Салли, и я ей сказал. А что, неправильно сделал?
– Не надо стыдиться, Джинни, – поспешила успокоить ее Эстелл. – Такие вещи бывают. Ты не должна винить своего отца. И тетю Салли тоже. Этому я научилась, работая в школе: искать виноватых – бесполезная трата времени. Как ни поверни, все равно кто-то останется обижен. И по-своему справедливо. Это уж непременно. – Она улыбнулась Вирджинии, потом Джеймсу. – Так что давайте уговоримся, что виноватых нет, и попробуем все уладить.
Джинни неуверенно – не то обиженно, не то сокрушенно – шагнула от порога.
– Это все хорошо на словах, – сказал Джеймс. – Со школьниками, может, оно так и надо. Но тут у тебя ничего не выйдет, вот увидишь.
Он раскурил трубку.
– Джеймс, ну что ты говоришь? – с укором, будто огорчившему ее любимому ученику, произнесла Эстелл.
– Папа, пойми ты наконец, – простонала Вирджиния.
Старик ничего не ответил, узкогубый рот его был плотно сжат, из трубки взлетали клубы дыма.
На лестнице послышались шаги – кто-то спускался вниз, – за спиной у Джинни появился Льюис и, обойдя жену, подошел к столу.
– Добрый вечер, Льюис, – приветливо сказала Эстелл. Мальчики Хиксы всегда были ее любимцами. Это они чинили ей забор, малярничали, подстригали у нее газон.
Льюис кивнул:
– Добрый вечер, миссис Паркс. – И двумя пальцами потеребил ус.
– Надо же, какая неприятность, – покачала головой Эстелл.
– Да, мэм, – согласился Льюис. Он вопросительно взглянул на Джинни, но она хмуро смотрела в стол – или на спокойно сложенные, в коричневых пятнах руки Эстелл? – он даже не мог сделать ей знак, что ружье снято. Она словно передоверила все Эстелл, хотя по ней и незаметно было, чтобы она особенно надеялась на чей-то успех там, где у нее самой ничего не вышло. Понурившись, Льюис искоса взглянул на Джеймса: старик стоял все так же – вредный, упрямый, точно седовласый козел.