Идеалист
Шрифт:
– Я заметила, что при выполнении этого задания многие из вас закрыли глаза. Для того чтобы что-нибудь представить, очень важны образы. Поэтому, что мы сделали? Мы начали вспоминать, как выглядит море, песок. Как только мы увидели в своем воображении уже знакомые нам море и песок, мы начали фантазировать, всячески комбинировать и менять то, что вспомнили. Фантазируя, мы можем заменить песок золотой пылью, населить остров какими-нибудь существами, придумать им жилище, имена, обычаи, их внешний вид и так далее. В результате мы можем нафантазировать все что угодно. Но, чтобы мысленно куда-нибудь перенестись, требуется именно воображение. Как, по-вашему, от чего зависит богатство воображения?
Из зала со всех сторон снова посыпались версии: от интеллекта, знаний, жизненного опыта, вкуса, воспитания и культурного уровня, способности думать и чувствовать, от…
Я почувствовал, что краснею. Кровь прилила к моему лицу, и я ничего не мог с этим поделать. К счастью, взгляд Марины Мирославовны был устремлен куда-то вдаль, поверх голов слушателей. А тем временем она продолжала:
– Залогом богатого воображения является большой опыт, память и мышление, наблюдательность и впечатлительность. За счет всего этого в нас возникают, живут и накапливаются образы. А чем больше образов живет в нашем сознании, тем богаче становится наше воображение. Человеческий разум то и дело
Все это время я внимательно слушал, вдумывался, был вовлечен эмоционально. Но вместо того чтобы почувствовать усталость и напряжение, как часто бывало в университете, я ощутил прилив сил и энергии. Я был бодр и воодушевлен, как никогда раньше, и с нетерпением ожидал следующую порцию знаний, взглядов и размышлений от Марины Мирославовны. Лекция продолжалась. Теперь Марина Мирославовна вела речь об искусстве. Мы собирались выяснить, каково же предназначение искусства и как воображение связано с искусством.
– Приведу вам некоторые определения, которые давали искусству великие мира сего. Мои любимые: Вагнер определял искусство как самый сильный импульс человеческой жизни. Для Платона искусством являлось воспоминание о божественном происхождении, которое хранит память наших душ.
Далее вопрос вновь был адресован залу. На этот раз каждый желающий мог дать свое определение искусству в целом и высказаться на тему «искусство сегодня», но при одном условии – очень кратко. И как только на современное искусство обрушился шквал критики, мне вспомнились наши отечественные постмодернисты. Культура постмодернизма Европы не в счет. Из своего университетского курса я уже знал, что в современной литературе имеется такой модный прием, как «поток сознания». Без зазрения совести, смешивая жанры, заимствуя и намекая на уже существующие сюжеты, прибегая при этом к грубо натуралистическому стилю, писатели иронизируют и насмехаются над миром современности и социальными проблемами. Должен заметить, что делают они это некрасиво, грубо, грязно! Такой себе внутренний монолог сумасшедшего, без какой-либо структуры и вне всякой логики. Слова, поток слов, слова о других словах, при этом крайне утрированно, искаженно, с полным отрывом от реальности. Театр абсурда и апокалиптический карнавал – так они сами называют свои труды. Герой потерян и разбит повседневностью, задавлен действительностью. Переживает потерю духовных ориентиров, не знает, куда идти, во что верить, о чем думать, что чувствовать. Все его мысли и чувства деформированы. И пусть это насмешка и ирония, но мне предлагается познавать мир через призму восприятия такого «героя»! Лично я представлял себе совершенно иные образы. Как заметила Марина Мирославовна, важно контролировать, что впускать в себя, а что нет. Еще до того, как я узнал о тонкостях постмодернистской литературы, читать ее отечественных представителей мне не хотелось интуитивно. Теперь я знал и даже мог объяснить почему! Кому охота на протяжении всего текста тонуть в нечистотах чьего-то воспаленного сознания? Ничего подобного я не испытывал, читая, например, Умберто Эко – выдающегося представителя современной постмодернистской философской мысли, писателя и всемирно известного итальянского ученого. Читал я его затаив дыхание. Я поймал себя на мысли, что ужасно злюсь на Валерию Викторовну.
Как только пыл публики поостыл, Марина Мирославовна подвела итог, после чего все в моей голове стало на свои места.
– Выражать себя в тех или иных видах творчества пытаются многие, и каждый такой порыв уже сам по себе имеет определенную ценность, если не для общества, то для самого человека. По какому же критерию можно оценить конечный результат творческого процесса, назвав его искусством или не называя его таковым? Ответ весьма прост: выражают себя многие, но обретают себя в творческом процессе только единицы. И происходит это с теми, чьи чувства и идеи настолько утонченные и осознанные, что служат нам своеобразными ступенями, по которым мы поднимаемся к пониманию целостности мира. Такие люди подбираются вплотную к таинствам души и, передавая свой опыт, выстраивают для нас ступень за ступенью, чтобы и мы могли подняться к тем высотам знания, которые явились им. Искусство – это выражение всего лучшего в человеке. Творят такие люди от благородства души, становясь при этом учителями человечества. Но более подробно об этом мы будем говорить на наших последующих лекциях. Спасибо, что пришли!
Лекция закончилась под общие аплодисменты. Я понял, что на эти занятия, чем бы они ни были, я ходить буду. Мне очень понравилось. От всего услышанного я еще долго не мог прийти в себя. Лекция продолжалась два с половиной часа, но я не чувствовал никакой усталости. Мы вышли на улицу. Свежий воздух бодрил, дышалось легко, и, казалось, мой мозг находится на пике своей активности. По дороге домой я обдумывал то, что Марина Мирославовна успела рассказать о себе.
Ее мама – учитель музыки. Вот почему она активно отреагировала на музыкальное определение фантазии, которое дала одна из слушательниц. Я прекрасно помню, как в тот момент пожалел о том, что не обладаю хоть сколько-нибудь значительными музыкальными способностями! Музыке профессионально я не обучался, и все навыки моей игры на гитаре сводились к песенкам из трех аккордов. У Марины Мирославовны есть старшая сестра, которая живет в Минске. Интересно, она так же красива? Вряд ли. Сложно себе представить двух одинаково красивых и одинаково умных сестер. Вот так совпадение, Марина Мирославовна окончила авиационный университет, в котором сейчас учился я, и, соответственно, получила техническое образование. Должен заметить, как для технаря ее ораторское мастерство и общая гуманитарная осведомленность были на высоте. Она считает, что ни в чем не нужно сомневаться или иметь нечто, в чем никогда не сомневаешься. Это может быть чувство, вера во что-либо, представление о чем-либо. Она задала вопрос, может ли каждый из нас назвать хотя бы что-то одно, про себя, не вслух. Я задумался. Еще Марина Мирославовна не согласна с выражением «в споре рождается истина». Никогда об этом не задумывался. Скорее всего, она права. И действительно ведь, в нашем обиходе имеется много высказываний, которые
III
Я продолжал учебу в университете, а в конце каждой недели с нетерпением ожидал встречи с тайным и красивым видением нашего мира на лекциях Марины Мирославовны. Как и Аня, я ничего не рассказывал ни друзьям, ни тем более родителям. Думаю, мое частое отсутствие и поздние возвращения домой они относили на счет моей увлеченности прекрасным полом. Но родители знали лишь о существовании Ани, поэтому их это особо не беспокоило. Я же их представление о нас с Аней как о паре влюбленных не торопился развенчивать.
Лекции Марины Мирославовны с каждым разом становились все увлекательнее. Мы уже прошли Платона, Сократа, Аристотеля и Плотина, впереди был Пифагор и его первая в истории философская школа. Эти мыслители были мне знакомы из университетского курса, но раньше они не вызывали во мне никаких чувств, кроме скуки. Теперь же я не замечал, как пролетало время. Из уст этой женщины все звучало иначе. Каждая лекция Марины Мирославовны сопровождалась красивыми мифами, легендами, притчами и очень часто яркими примерами из жизни. В конце занятия она всегда рекомендовала литературу. Я купил себе толстую тетрадь в клеточку с изображением древнегреческой мраморной статуи. «Влюбленный Арей» – так было написано на обложке. Я тщательно вел конспект и каждый раз сожалел об окончании занятия. В плане программы на полугодие стояли пифагорейцы, неоплатоники, стоики и отдельным курсом теософы. Это означало, что мы будем изучать не только философию, но и эзотерику. Прозвучали совершенно новые для меня имена – Николай Рерих, Рудольф Штайнер, Алиса Анна Бейли и Елена Петровна Блаватская. На них мы будем останавливаться подробнее в будущем. Но это только для тех, кто после вводного курса пожелает продолжить обучение. Мне было все равно, что изучать – древние цивилизации, философию, эзотерику, – лишь бы из уст Марины Мирославовны. Я готов был слушать и слушать эту женщину. Я напрочь позабыл первопричину своего визита в Братство. С Анютой мы больше не ссорились, а причина нашего раздора стала теперь нашей с ней общей тайной.
Близились новогодние праздники. Я сдал сессию в университете, и был волен как ветер. В отличнейшем расположении духа я прибыл на завершающую лекцию нашего вводного курса с Мариной Мирославовной. Еще издали в окнах актового зала, где у нас обычно проходили занятия, я заметил праздничные огни. Я взбежал на второй этаж и увидел, что слушатели стоят в коридоре. За полгода обучения почти всех я знал в лицо. По громкой музыке, доносившейся из зала, было ясно, что новогодний корпоратив в самом разгаре и его скорого завершения не предвидится. Дверь распахнулась, и из зала вышли две женщины в обнимку, под хмельком, с дождиком, обмотанным вокруг шеи, и направились в конец коридора. Это означало, что лекция отменяется и у меня не будет возможности в очередной раз насладиться чудным мгновением длиною в два с половиною часа. Я был расстроен, вышел на лестничную клетку и облокотился на перила. Этажом ниже на перила легла женская рука. Я отметил тонкое запястье и серебряное кольцо с синим камнем на пальце. Эту руку я узнал бы из тысячи. Мне навстречу поднималась Марина Мирославовна. Я выпрямился и стоял, как солдат, по стойке смирно, не шевелясь.
– Почему вы здесь? – спросила Марина Мирославовна и посмотрела на часы.
– А там занято, сотрудники празднуют Новый год! – отчитался я.
– Да? Странно. Меня никто не предупреждал. Сейчас выясним. Идемте!
Я последовал за ней и готов был следовать хоть на край света. Первыми в коридоре Марину Мирославовну встретили ее приближенные. Я называл их так, потому что они сопровождали ее повсюду, присутствовали на каждой лекции и оставались до конца. После лекции ехали с Мариной Мирославовной в метро. В основном это были одни и те же ребята, изредка они менялись. За полчаса до начала лекции, всегда опрятные, в выглаженных белых рубашках, они стояли у входа и, мило улыбаясь и проверяя наличие абонемента, приветствовали слушателей. Если к ним обращались с вопросами, они любезно отвечали. Когда Марина Мирославовна просила протереть доску, кто-нибудь из дежурных тут же бросался выполнять ее просьбу. И делал это радостно, с энтузиазмом. Абсолютно определенно я ревновал ее к ним. В душе я порадовался, что опередил их и успел проинформировать Марину Мирославовну раньше, чем они. Марина Мирославовна направилась прямо в зал. Как я и предполагал, ради нас пир никто не отменил. Как только Марина Мирославовна возвратилась, попросила всех подойти поближе. Я уже было подумал, что речь пойдет об отмене сегодняшнего занятия и о следующем полугодии, но был приятно удивлен и чрезвычайно обрадован новостью: весь наш поток был приглашен в Дом Братства на чай! Дежурные должны были оставаться на месте до прихода последнего опоздавшего. На листе бумаги они начертили схему и обозначили маршрут, указав адрес. Пока люди подходили к ребятам с вопросами и уточнениями, Марина Мирославовна ожидала на улице. Где находится Братство, я уже знал, поэтому тоже вышел. Шел снег, она стояла без шапки, и, казалось, ей вовсе не было холодно. Как только собралась первая группа, в которой, естественно, оказался и я, Марина Мирославовна предложила следовать за ней и возглавила процессию. Маршрут был довольно прост, нужно было дойти до метро, а там прямая линия, без пересадок. Мы вышли через арку и перешли дорогу. Снег падал на землю крупными хлопьями, под которыми серость городского асфальта исчезала на глазах. Хоть уже и была середина декабря, но это был первый снег. Улицы были украшены еще в ноябре месяце, но ощущение праздника без снега не наступало. Каждый бутик, пользуясь случаем привлечь внимание клиентов, оформлял не только свои витрины, а развешивал светящиеся гирлянды везде, где только было возможно, и на столбах, и на деревьях. Но никакие, даже самые изысканные, светящиеся украшения, придуманные людьми, никогда не смогут заменить не нами придуманный снег. И вот только теперь все преобразилось. Яркие огни фонарей и витрин на сплошном белом фоне выглядели совершенно иначе, уютно, почти сказочно. Хлопья были такими огромными, что можно было разглядеть рисунок каждой падающей снежинки. Но для по-настоящему праздничного настроения требовалось чудо. То, что со мною происходило, сложно было назвать как-нибудь иначе. Мне казалось, что я попал в иное измерение, настолько изменилось мое восприятие всего вокруг.