Иди до конца
Шрифт:
Он приехал как раз вовремя. Утром его перехватил в вестибюле института Жигалов. Грузный директор взял Терентьева под руку, что означало большое доверие и честь, и ввел к себе в кабинет.
— Очень рад, что вернулись, — сказал он, поставив на стол зеркальце и старательно наводя на лысину волосяной покров в один слой. — Сегодня ученый совет. Черданцев «остепеняется». Хотелось бы, чтоб вы хоть вчерне ознакомились с его опусом.
Терентьева всегда смешила забота Жигалова о сохранности «лысозащитной полосы». Он ответил, стараясь
— Боюсь, что уже не успею.
Жигалов вздохнул и убрал зеркальце в стол.
— Все так, не вы один. Младшие сотрудники набросились на диссертацию, как подростки на шпионский роман, а корифеи нос воротят.
Терентьев вежливо поинтересовался:
— Ну, и чем вы это объясняете?
Жигалов вздохнул еще шумнее:
— Как — чем? Не хотят ссориться с Евгением Алексеевичем. Он свое мнение обнародовал. Надо или оспорить, или безропотно присоединиться. Одно — страшновато, другое — неудобно. Не знать, о чем речь, всего удобней. По-вашему — не так?
— Не берусь судить, так или не так. Разрешите идти, Кирилл Петрович?
— Пожалуйста, идите. Как отдыхали, Борис Семеныч? Вид у вас вроде ничего. Вид туда и обратно, как говорят на юге.
— Отдыхал прекрасно. Купался, загорал и слушал радио.
Жигалов проводил Терентьева к двери.
— Да, еще одно — нарекания на вас… Пустячок, конечно, но знать надо. Академик что-то на вас ополчился. Недавно бушевал, что статью задерживаете, наплевательски относитесь к работе и прочее в том же духе. Я, разумеется, защищал, человек на отдыхе, надо же ему набрать сил — ничего слушать не хотел. Не знаю, кто его настроил против вас.
Терентьев пожал плечами. Все происходило, вероятно, как излагал Жигалов. Это ничего не меняло, Жигалов излагал неправильно. Факты были те же, смысл иной. Терентьев с нежностью подумал о Шутаке. Достанется ему от старика при встрече, ну и достанется! Тот просто понять не способен, как это человек в разгар работы удирает на южные пляжи. Можно представить себе, как он сердился, когда узнал, что Терентьев из Ленинграда, даже не заехав в институт, покатил в Сухуми.
— Я догадываюсь, кто настраивает академика против меня. Это, разумеется, Щетинин.
— Возможно, и Щетинин. Во всяком случае, я встревожился. Не люблю ссор и всякой такой групповщины. Если дойдет до ругани с академиком, я вас поддержу, можете на меня положиться.
Щетинин встретил Терентьева в коридоре. Они с размаху обнялись.
— Скотина! — весело оказал Терентьев. — Это ты устраиваешь мне пакости с Шутаком?
— Конечно, я! — заорал Щетинин. — Кто же еще? И еще не такую устрою, будь спокоен! Он тебе всыплет по первое число! Покажись, покажись! У тебя изумительный вид, расцвел, как девушка перед свадьбой.
— Скоро увяну при вашей дружеской помощи. Вы из меня выжмете жирок.
— Правильно, выжмем! В первый раз вижу, чтоб люди так безобразно толстели
— Как дела?
— Дела как дела — идут. Сомневаюсь, чтоб тебя интересовали наши дела. Ты всегда был возмутительно равнодушен к тому, что происходило за стенами твоей комнаты. Может, хочешь услышать, как Лариса?
— О Ларисе я знаю, она мне писала.
— Вряд ли она была с тобой откровенна. На Ларисе надо ставить крест, уводят замуж. Официальное загсовское благословение кражи произойдет, вероятно, на той неделе. Неожиданно, правда?
— Пока не очень. Говорю тебе, она писала. Где она сейчас?
— Вероятно, в вашей комнате. Она удрала из своей группы, как только разнесся слух, что ты в институте.
Лариса порывисто поднялась навстречу Терентьеву. Он долго не отпускал ее рук, с волнением всматривался в ее лицо. Лариса похудела и подурнела, совсем она не походила на девушек, расцветающих перед свадьбой. И встретила она его не так, как провожала: смотрела на него сияющими глазами, он мог лишь мечтать о такой встрече.
— Все вокруг толкуют о вашем замужестве, Ларочка, — сказал он, улыбаясь. — Когда вас можно будет поздравить официально?
Она ответила небрежно:
— О свадьбе — правда, а поздравлять не с чем. Девушкам надо выражать соболезнование, когда они выходят замуж. Они просто уступают настояниям женихов.
— Возможно, Ларочка, я девушкой не был, не знаю вашей психологии.
— Борис Семеныч, поговорим о другом, — попросила она. — Я больше не могу в новой группе, там очень скучно. Вы переведете меня к себе?
— А ваш Аркадий не будет возражать?
— Я его и спрашивать не стану!
— Вряд ли ему понравится такая самостоятельность.
— Ему придется примириться с моей самостоятельностью!..
Терентьев ходил по комнате, осматривал приборы, трогал штативы и термостаты, раскрывал шкафы. Он не думал раньше, что его так обрадует возвращение. В этой комнате он провел каких-нибудь полгода, но нигде не оставил такую большую частицу своей души, как здесь. Чувство это было неожиданно и приятно, он немного растрогался. Он сел за свой стол, включил и выключил лампу, потом снова обратился к Ларисе:
— Сегодня защита. Вам не страшно?
— Страшно, конечно, но я не показываю, чтоб не расстраивать его. Он волнуется.
— Перед защитой всегда волнуются, я то же когда-то испытал. Вы читали диссертацию?
— Полного текста не читала. Но мы говорили о каждом факте, часто спорили. Мне кажется, в работе Аркадия много нового и важного.
— Вы, конечно, будете на защите?
— Обязательно буду. Борис Семеныч, я знаю, что об этом неудобно, но от вас так много зависит…
— Понимаю, Ларочка, — перебил он. — Вы опасаетесь, что я по ошибке положу черный шар вместо белого? Успокойтесь, ошибок не будет. Я не могу спорить против оценки моей любимой ученицы — грустная была бы картина, правда?