Иди до конца
Шрифт:
Она в отчаянии прижала руки к щекам. Она чувствовала, что он неправ, но не могла прорваться сквозь железную цепь его доказательств. Он продолжал, понимая, что одолевает:
— А когда появится его статья, знаешь, как скажут о моей работе: «У них в институте все явления объясняют по Терентьеву — создает человек свою школу». Вот как оно будет — меня зачислят к нему в ученики. И я спокойно мирюсь с этим.
Тогда она, снова теряя самообладание, крикнула:
— Самозванец ты, а не ученик Терентьева! Ты шел к его знаниям окольными путями, каких же результатов можно ожидать от тебя?
Впервые в этом споре она по-настоящему больно ударила
— А какие у меня оставались иные пути? — спросил он с горечью. — Разве меня не выставили из вашей лаборатории? Разве Терентьев твой не ходил к Жигалову с доносами, что я ухаживаю за тобой вместо того, чтоб заниматься наукой? Чтоб отшить от тебя, он пытался отшить меня от науки — вот какой это человек! Он мещанин, а не ученый. Я знал, я знал, что найдутся людишки, которые увидят недопустимое заимствование в том, что я излагаю мысли Терентьева, но не поминаю его фамилии. А как, как, я тебя спрашиваю, могу я сегодня назвать фамилию Терентьева, если работа его не опубликована, а официальные ссылки на неопубликованные работы запрещены? Но я опасался Щетинина, не Терентьева, и уж во всяком случав не тебя!
— Ты был уверен, что раз я люблю, то снесу от тебя всякую подлость?
— Не смей меня прерывать! Я уже сказал тебе — перестань щуриться! Если слепа, носи очки! Я не выношу, когда ты так щуришься!
— Что ты еще во мне не выносишь? Скажи уж все разом!
— Да, скажу, все скажу! Но раньше послушай о своем дорогом Терентьеве. Помнишь, я просил передать, что мне надо с ним поговорить? Я собирался сказать ему: «Борис Семеныч, вы еще не обнародовали ваши замечательные работы, но они уже оплодотворяют наши исследования, они вдохновляют и нас на открытия. Я не могу поминать ваше имя, чтоб не ссориться с Жигаловым, но я буду говорить о науке, подразумевая вас, ибо вы и наука для меня едины!» Вот как я собирался объясниться — воздать ему высшую благодарность, какую может заслужить ученый! А он? Он не захотел и выслушать меня. Он обдал меня презрительным взглядом и прошел мимо. Он процедил сквозь зубы: «Нам не о чем договариваться перед защитой!» Как будто я просил о голосе в свою пользу! Он, возможно, так и подумал, что я собираюсь упрашивать проголосовать за меня. Высокие мотивы он не способен понять, только низменные! Из мести он и вкатил мне этот единственный черный шар! От него всего можно ожидать!
— Я запрещаю тебе так говорить о нем!
Черданцев подошел к ней с перекошенным лицом.
Ларисе показалось, что он ее сейчас ударит, она невольно отодвинулась. Он проговорил злым шепотом:
— Ах так, запрещаешь? А не кажется ли тебе, дорогая, что корень твоего неистовства в том, что задели Терентьева, а не кого другого? Я излагал также и идею Шутака, но честь академика тебя мало тронула, а тут ты взвилась, потому что это твой возлюбленный учитель, может, и просто возлюбленный, без словечка «учитель»!
— Говори уж прямо, что он был моим любовником.
— Если ты сама признаешься…
— Значит, тебе нужно признание? Ты отлично знаешь, был ли кто у меня до тебя… Боже, какой ты подлец!
В нем клокотало бешенство. Он уже не помнил, что говорит:
— Правильно, подлец! Одни вы чистенькие, все остальные подлецы! Чистенькие, чистюлечки, чистоплюечки, молиться на вас, плакать от умиления! Нет, я все вижу, меня не обмануть! Я еще у Жигалова понял, какие твой Терентьев ходы роет…
Он взглянул на нее и замолчал, словно споткнулся на шаге. Только сейчас он понял, что зашел слишком
— Слушай и запоминай, потому что больше нам объясняться не придется, — сказала она. — Да, он мой возлюбленный, я люблю его, но иначе, чем ты воображаешь. Если бы ты только знал… Я ведь поссорилась с ним из-за тебя! Поссорилась, злилась на него из-за тебя, пойми! Как я ждала этой защиты! Как гордилась твоим умом, твоим дарованием, гордилась заранее, слепо, беспричинно! Нет, разве тебе понять — у меня все дрожало в груди, когда я думала, как ты выйдешь на трибуну, всех поразишь и мыслями и открытиями, его поразишь прежде всего, чтоб он подошел потом ко мне, протянул мне руку: «Я рад за вас, Лариса, я от души рад!» Вот о чем я мечтала, вот на что надеялась! А ты и на самом деле всех поразил — жалким заимствованием, раз уж тебе не нравится это слово «вор». Ему, ему его же собственные мысли — больше ты ничего не сумел! Да, теперь Борис Семеныч сможет меня поздравить: «Любите этого человека, Лариса, он очень ловко первым пускает в оборот созданное другими, он спешит воспользоваться чужим, чтоб кто-нибудь не перебил!..» Нет, как мне стыдно, как мне стыдно!.
Он воскликнул, пытаясь схватить ее руку:
— Лариса, это же безумие!..
— Не трогай меня! Когда ты прикасаешься, остается грязь!
— Я требую, прекрати наконец истерику!
Она схватила пальто. Нахмуренный и озлобленный, он следил за ней с дивана.
— Если ты уйдешь сейчас, я не прощу никогда этой сцены!
— Думаю, тебе надо позаботиться: совсем о другом: чтоб я тебя простила. И это вряд ли тебе удастся!
— Не умру. Меня не тянет к веревке. Самоубийство от несчастной любви для меня пройденный этап. Думаю, впрочем, что ты еще вернешься, и мы поговорим по-человечески, а не как базарные торговки.
— Не надейся! — крикнула она, рванув дверь. — В этой отвратительной комнате больше и ноги моей не будет! Меня воротит от одного ее вида!
Его почему-то уязвило, что она обругала комнату. Он вышел за Ларисой в коридор, отпер ключом наружную дверь.
— Раньше ты была другого мнения о ней, — напомнил он, силясь улыбнуться дрожащими губами. — Ты говорила, что в этой каморке прошли лучшие часы твоей жизни…
— Я и о тебе раньше была другого мнения. Я противна себе, что так могла обмануться!
Он стоял у двери и молча смотрел, как она торопливо уходила.
Сперва она пошла домой, потом, уже на Петровском бульваре, внезапно повернула к институту. Надо было подождать трамвая или перехватить такси, на ожидание у нее не хватало терпения — она заторопилась пешком. До института было далеко, она три раза присаживалась отдохнуть, но тут же опять вскакивала и шла, почти бежала. Ее обогнал возвращавшийся в парк пустой троллейбус, она умоляюще махнула рукой, сердобольный водитель подкатил к тротуару. Троллейбус был без кондуктора. У Ларисы не хватило мелочи. Она уже собиралась бросить в кассу бумажку, но водитель крикнул, что этого не надо.
— В другой раз положите двойную плату, — сказал он. — Что это вы так задержались? Маленькие давно спят.
В институте всегда кто-нибудь работал ночью. В подвале гудели генераторы, заряжавшие аккумуляторные батареи, химики возились со срочными анализами, подготавливали заказанные на утро растворы и реактивы. Лариса промчалась мимо вахтера и раскрытых дверей в другие лаборатории. Она была уверена, что Терентьев тут, он иногда поздно задерживался, сегодня он, конечно, не пойдет домой. Она толкнула дверь, не постучав.