Идущие в ночь
Шрифт:
А какая, собственно, разница?
До самого полудня мне было совсем невесело и очень одиноко. Спасибо, хоть карса показалась на глаза, словно успокаивая меня: «Я не знаю, что с тобой, анхайр, но я, твоя спутница, рядом. Не тревожься хотя бы за меня.»
Спасибо тебе, карса.
Поневоле я отдался нахлынувшим мыслям. Смешно — я всю жизнь считал себя одиночкой, и даже внутренне гордился своей способностью обходиться без друзей, но стоило впервые остаться действительно одному, как вся моя игрушечная спесь разом испарилась и осталась только кричащая от боли душа. От воображаемой,
Я не знал ответа на вопрос — на самом ли деле у меня две души, или просто я придумал и одушевил несколько иную свою сущность. Ту, что живёт в теле вулха. Это ведь и я, и в то же время не я.
Хотя, стоп: а чем, собственно, отличается эта придуманная сущность от другой души? Только тем, что её придумал я? И только. Значит, вулх действительно существует. Правильно, так и есть, ведь в противном случае я помнил бы всё, что происходит с моим изменённым телом и изменённой душой во время Четтана. Отсутствие общей памяти раскололо меня на две непохожих половинки, и каждая из них стала отдельной душой.
А Лю-чародей обещал нам встречу. Встречу… и растворение друг в друге. Я уже стал немножечко вулхом — а вулх немножечко мной. Именно поэтому отсутствие вулха так испугало меня. Я тоже был нужен ему, бессловесному зверю, иначе зачем бы ему вытаскивать меня из Тьмы? Ведь он теперь тоже больше, чем просто вулх, чем просто бессловесный зверь, потому что он познал радость разума. И, конечно, это понравилось ему гораздо сильнее сомнительной свободы дикого зверя.
Потому что по-настоящему свободен лишь тот, кто способен понять, что свободен.
И вулх откликнулся откуда-то из самых дальних потёмок сознания. С задворок души.
«Я здесь, Моран. Прости, что не отозвался сразу. Но мне нужно побыть наедине с собой. Я вернусь — потом. Но не сейчас, когда в небе светит Меар. Это твоё время, и пусть оно принадлежит только тебе. До поры.»
Волна облегчения накатила — и схлынула. Здесь. Вулх здесь, по-прежнему во мне, а, значит, всё идёт как надо. Но, Тьма и Тьма, что его так напугало? Я ведь чувствовал его невольный испуг, явно вызванный происходящим. Вулх «думал» чувствами и инстинктами. Это я переводил их на привычный язык человеческих понятий.
Я пойму это, обязательно пойму, серый брат, и сделаю всё, чтобы облегчить твои страхи и сомнения. Потому что это, наверное, нелегко — становиться человеком. Человеком, который умеет лгать и притворяться, который способен предать и бросить.
Ведь вулхи этого не умеют. И даже не знают, что можно это уметь.
«…самого большого вруна от начала времён…»
И вдруг я осознал, почему Корняга всегда казался мне маленьким человечком, и никогда — безобидной лесной тварью.
Потому что он умел врать.
— Скотина ты, пень, — неожиданно сказал я вслух.
— Это почему же? — обиделся Корняга. — Вот! Дожил! Помогай вам, люди, а благодарность одна: обругают и жрать не дадут. Так я и знал.
— Во-первых, ты прекрасно знаешь, что мы не люди. А, во-вторых, скотина ты по очень простой причине. Потому что ты слишком похож на человека. На меня. Понял, пень?
— Ты же сам только-только сказал, что ты не человек!
— Это не
Корняга не нашёлся что ответить, и это удивило меня больше всего. Потому что за словом в кар… гм! В дупло, тогда уж, он обыкновенно не лазил.
Мы снова пересекали степь, но совсем не такую, как раньше. Лес, где мы повстречали родичей Корняги, постепенно скрылся за горизонтом. Степь поросла низкими стелющимися травами, немного похожими на длинные водоросли из неправильной реки. Тёзка моего скакуна трепыхал и колыхал пучки травы, отчего казалось, что вся степь покрыта танцующими хорингами.
И ещё в степи попадались деревья, каких я сроду не видывал. Они были огромны, и сильно напоминали дамские зонтики от солнца, вошедшие несколько кругов назад в моду в Хадасе, Лиспенсе и Джурае, городах, где роскошь соседствовала с нищетой, дворцы — с лачугами, а процветание — с полным упадком и отчаянием. Стволы деревьев походили на толстенные колонны, вздымающиеся к самым небесам, а первые ветви отделялись от стволов на такой высоте, что никаких подробностей толком разглядеть не удавалось. Но плоскую крону, что раскидывалась где-то невообразимо далеко вверху на манер грибной шляпки, на фоне неба различила бы, пожалуй, и землеройка. Хотя, землеройке вряд ли бы взбрело в голову разглядывать небо или что-нибудь на его фоне.
Не в этом ли главное отличие меня от землеройки?
Я хмыкнул, удивляясь собственным мыслям. Вообще-то странно. Последнее время я стал задумываться о довольно неожиданных вещах, о каких обыкновенно кругами не вспоминал. Я подозревал, что виной всему путь в У-Наринну. И ещё подозревал, что это не последняя странность на пути к Каменному лесу.
Почему-то у меня укрепилось некоторое время назад возникшее впечатление, что я не дома. В смысле — уже давно не в своём мире. Наверное, с той поры, как мы пересекли каньон в Диких землях. С того дня диковины и необычности окружили меня и моих спутников, хотя и привычного по-прежнему встречалось довольно много.
В общем, деревьев таких я никогда не видел, и никогда не слышал о них. Даже Унди Мышатник, который рассказывал мне обо всём на свете, никогда не упоминал о них. О, Смутные дни, неужели я дожил до минуты, когда познал нечто такое, о чём старина Унди даже не подозревал?
Если так, то можно считать, что я не зря прожил жизнь. Даже такую бестолковую, как жизнь анхайра.
Я ухмыльнулся. И взглянул на синеющий в небе Меар сквозь корявые ветви ближайшего великана. Великан ронял к земле шуршание кроны на ветру. У подножия ветер почти не ощущался, но там, на высоте, с ним приходится считаться. Тому, конечно, кто бывает на высоте.
Задрав голову, я рассматривал дерево. Интересно, его плоды съедобны? Вдруг они вкуснее плодов многодрева? Вот бы попробовать.
Я вспомнил пир в самом начале пути, вскоре после переправы через Юбен и первого пробуждения на берегу Слезы Великана, затерянного лесного озера. С сожалением вздохнул. Жаль, остальные плоды пропали в Запретном городе. Тури, кажется, даже не полакомилась. А могла бы.
То, что я сперва принял за соринку в глазу, оказалось стремительно падающей с высоты точкой. Точка росла прямо на глазах.