Игра Герцога
Шрифт:
Купец-старовер стоял и с презрением молчал, а над его суровым лицом поднимались, и тут же улетали подхваченные ветром клубы сладкого ладана.
* * *
В кабинете у исправника висел большой портрет государя, и, оставшись один, Николай Киприянович выбил пробку из круглой оплетённой коньячной бутылки, и принял большой глоток прямо из горлышка. Отдышавшись, недобро улыбнулся и сказал, щурясь:
— Ну, что же, всемилостивейший государь! Может, ваша светлая милость подскажет мне, преданному слуге, как лучше наказать драгоценную Марию Филииповну, а? Как сподручнее выбить
Промычав что-то невнятное и закрыв глаза, Голенищев потерял счёт времени. Прекрасно понимания настроение начальства и видя, каким он зашёл в участок, никто из подчинённых не смел побеспокоить исправника, и, видимо, по той же причине они не допускали посетителей, если таковые и были. Николай Киприянович за годы службы, а прошёл он долгий путь в разных городах и званиях, прежде чем его за пьянство и другие тёмные стороны сослали в Лихоозёрск, привык доверять чутью, вернее, своему внутреннему голосу.
Он даже имя ему дал — Мой Мефистофель.
Чтобы услышать его, Голенищев успокаивался и просто отпускал мысли, словно поводья, давая возможность этому голосу спокойно говорить с ним. И тот уже не раз безошибочно подсказывал решения. Вот и сейчас, злой, подавленный, но при этом холодный и, в отличие от него, совершенно трезвый голос внутреннего Мефистофеля нашёптывал варианты, как наказать благоверную. Которая, как оказалось, вовсе не благая и совсем уж неверная, и это несмотря на то, что жила в сытости и достатке. А ведь ему говорили, предупреждали, что нельзя брать в жёны эту красавицу из развращённой мещанской семейки. А он не слушал…
«Заставь её встать на колени и вылизывать твои сапоги!»
«Отхлещи мерзавку плетью по грязным щекам, кои она подставляла для ласк и поцелуев во время отпуска, тобой так оплошно и безрассудно оплаченного!»
«Вывези в лес и там медленно, с извращениями прикончи!»
У голоса был сухой, канцелярский звук, словно принадлежал какому-нибудь коллежскому регистратору в дырявой шинельке. И тот со спокойствием и однообразием метронома выдавал всё новые и новые, каждый раз более изощрённые, и потому так близкие и понятные взбудораженному мутному разуму варианты.
Когда Николай Киприянович, так ничего не выбрав из многообразия предложенного садизма, немного пришёл в себя, он встал и подошёл, покачиваясь, к высокому окну. Уже начинало темнеть, краски сгущались и делались водянистыми, расплываясь перед глазами в мутную опостылевшую картину. Позёмка кружилась над пустынной мостовой. Исправник скучно смотрел на полустёртую вывеску мастерской портного, на вывешенный у булочной деревянный крендель, на выкрашенное охрой здание, где располагалась палата уездного суда. Он надолго и сильно сжал веки, а когда разжал вновь, всё сложилось в его голове.
Нужно попасть домой, и решить там всё безжалостно и без лишних слов, которые никому не нужны. Затем поехать к Солнцеву-Засекину, провести там время до полуночи или даже задержаться ещё… Затем опять вернуться в участок, к тому времени из Серебряных Ключей должны доставить этого, задолжавшего… Да, о нём, кстати, стоит обмолвиться с Еремеем Силуановичем. Тот, может, и будет только рад, что его младшего братца наконец посадят за решётку, и он перестанет мелькать ненужной тенью где-то рядом. Но это непременно стоит обсудить с глазу на глаз.
Убийство жены стояло в этой цепочке как самое обыденное и не требующее долгого внимание действие…
«Значит так, ещё раз», — думал Голенищев.
«А может, и не надо убийства? Как-то можно подстроить под несчастный случай», — подумал он, а Мой Мефистофель уже подбрасывал, словно дрова в печь, кучу вариантов, один лучше другого — «Отравилась непонятными сладостями из татарской лавчонки», «Упала с лестницы и повредила шею», «Перебрала со снотворными», а ещё лучше — «Уснула навсегда от дрянных капель „Laudatum opium“ из аптеки Залмана».
Когда в зимних сумерках угрюмый Голенищев вышел из участка, сказав при этом оставшимся на дежурстве подчинённым, что непременно вернётся, то на миг остановился. Вдохнув морозного воздуха, который, впрочем, не остудил, а только прибавил огня в груди, он решил добавить ещё один маленький, но подходящий по случаю пунктик в план. Тем более что времени оставалось предостаточно.
Местом этим был дом терпимости, единственное заведение подобного рода в Лихоозёрске, негласно предоставляющее особые приятные услуги. Содержался тот под покровительством Николая Киприяновича и официально именовался «Прядильным домом», о чём сообщала большая вывеска на фасаде. Но все служительницы этого весёлого дома никогда не брали в руки пряжи и, возможно, даже не знали, как она выглядит. Находилось сие «интимное учреждение» в значительном отдалении от присутственных мест в Мещанском переулке, и Николай Киприянович по обыкновению решил пройтись до него пешком, хотя путь составлял около двух вёрст. Он и прежде поступал только так, понимая нравы заштатного городишки. Зато знал точно: ни один извозчик-проныра не сможет сказать, что хоть раз подвозил самого исправника до светло-зелёного здания.
Через половину часа исправника в прихожей встречала одетая в тёмное, опушённое мехом платье хозяйка заведения. Она предпочитала, чтобы к ней обращались Софи Жосефовна, хотя в картотеке, что хранилась в кабинете у Голенищева, та проходила как Софья Герасимовна Дудик. Толстый слой пудры не мог скрыть её возраста, и, когда хозяйка борделя говорила грубым прокуренным голосом, её дряхлые щёки подрагивали, словно желе, а жирно накрашенные губы напоминали пляшущих аквариумных рыбок.
Вот и теперь она что-то лепетала и удивилась, что Николай Киприянович, который прошагал по ковру с белой дорожкой, тяжело постукивая сапогами, даже не поздоровался. Обыкновенно он был весел, и непременно узнавал, обычно походя и лишь для порядка, соблюдаются ли все относящиеся к здоровью женщин правила, закрыт ли допуск сюда для любых посторонних, непроверенных лиц. Почти каждый посетитель «Прядильного дома» имел семью, хоть и небольшой, но капиталец, и был заинтересован в том, чтобы оставаться инкогнито. Так или иначе, но даже в маленьком заштатном Лихоозёрске главам семей удавалось соблюдать круговую поруку и не выносить сор из большого содружества людей, любящих иногда потешить себя «сладким».