Игра
Шрифт:
— Оп-па… Готово, кажется… Ну-ка, пошевели руками, пошевели. Только, тихо, не шуми!
Батюшка потянул руки из-за спины, закусив губу от боли, начал разминать ладони, пальцы, массировать предплечья, вполголоса ругаясь и шипя.
— Вот, и ругаешься ты не по-церковному. И видок-то у тебя слишком уж боевой. Значит, учитель был во многом прав. Но, давай-ка, мы с тобой поговорим еще немного. Согласен, нет?
— Да, я же того и хочу! Мне — только поговорить…
— Ну, значит, ставь чайник, угощай гостя, да еще гостей жди. А я
Священник полез из-за стола, придерживая тяжелый крест на груди, поставил чайник на плиту, долил из ведра воды, присел на корточки у топки, шевеля остывшую золу в поисках угля. Не нашел. Пришлось заново готовить растопку, строгая лучину маленьким топориком, стоящим в углу у печи, отдирая бересту с полена. Он построил шалашик из растопки, стал было стучать кремнем по кресалу.
— На вот, не мучайся, — раздалось сзади. Старый протягивал на открытой ладони древнюю латунную зажигалку, внимательно следя за действиями нового батюшки.
— Спасибо.
Щелчок, еще один, загорелся фитиль, от него запалились щепки, береста, и вот уже огонь весело загудел в топке. Священник кинул туда два полена, прикрыл дверцу, но не до конца, чтобы сильнее была тяга, пошевелил поддувалом. Встал, сполоснул руки пол рукомойником, обтер о висящую на вбитом в стену сучке тряпицу, повернулся к столу.
— Ну? Садись, садись. На равных говорить будем, — подвинулся на скамье Старый.
— Чай будет скоро, — неуверенно произнес батюшка.
— Будет чай — нальем чаю. А пока, чего тебе стоять? Присаживайся. Чать, я у тебя в гостях, а не ты — у меня. Так?
— Да, уж… Гости…,- потер тот запястья, на которых все еще были видны следы от плетеного ремня.
— А кто? Ты же их позвал? А они — меня, выходит. Вот, все мы, так выходит, — твои гости, — откровенно смеялся хранитель. — Ты лучше скажи мне такую вещь. У тебя связь с вашими — как? Не дергайся, не дергайся! Это не допрос, а вопрос.
— Не понял вас…
— Все ты понял. Это учитель не все понял. А ты — понятливый. Я еще раз спрашиваю: у тебя связь есть? Та-ак… И вправду, что ли, не понял? Ну, придется долго разговор вести. Назвался ты учителю патрульным. Так?
— Так.
— Но я подумал тут хорошенько на досуге, и понял, что обманул ты нашего учителя. Не нужен патрулю тут постоянный пригляд за селом. Они и так поблизости — хоть каждый день тут заходи. Слушаешь меня?
Священник кивнул, продолжая что-то обдумывать стоя у плиты с топором в руке, как бы машинально прихваченным левой рукой.
— Второе: все священники уходят на север и приходят с севера. Но с базы ли? Скорее, из-за базы, из мест, что еще севернее, откуда ждем беды всегда, и с кем патруль то ли воюет, то ли просто сдерживает. С чего взял? А с того, что на базе вас учить негде и некому. Нет там такого специалиста. И церкви там нет, на базе — я знаю. И батюшки ранее приходили настоящие, заслуженные.
Священник поднял, было, руку, чтобы возразить, но Старый перебил:
— Постой, постой, дай досказать. И вот еще, когда вошел патруль в село, никто к тебе не пошел за информацией. И никто с тобой своей информацией не делился. Это ты стал искать новости. Но не у патруля. Жанжака, вон, чуть не с крыльца его дома сдернул… В общем, сложилось у меня так, что ты — не патрульный.
Пока Старый говорил, священник несколько раз пытался его перебить, но тот поднял руку и погрозил пальцем: мол, слушай и молчи.
— А теперь скажи, что хотел.
Но теперь, выслушав резоны хранителя, священник молчал, что-то обдумывая и держа привычно правую руку на тяжелом нагрудном кресте, но не бросая и топор в опущенной левой. Замолчал и Старый, осматриваясь в комнате. Взгляд его скользил по стенам, по закрытым внутренним ставням, из щелей между которыми пробивались солнечные лучи, в которых играли, золотились пылинки. Он поднял голову, посмотрел на иконы в углу. Потом взглянул на полки на противоположной стене, заваленные какими-то книгами и свертками.
— Ну? — наконец, он снова посмотрел на священника. — Я много сказал, так? Пора тебе говорить. — Да ты не бойся, не бойся. И топорик свой положи, наконец. А то страшно мне, понимаешь, что тюкнешь сейчас по голове — и нет меня и моих умных мыслей.
— А? Ой, извините, — тот повернулся, шагнул в угол, прислонил топорик к стене, опять замер, задумавшись. Через минуту вернулся назад и подсел на край лавки, сделанной из толстой, в два пальца, доски. Помолчал под хитрым с прищуром взором Старого, и начал медленно-медленно:
— Видите ли…
— Ага. Вижу. Ты далеко не задумывайся. Ты просто скажи: у тебя связь со своими есть? Да, не молчи и не придумывай. Я же тебе сказал: мне все понятно. Вот и скажи только: да или нет?
— Да, — кивнул священник.
— Ну, вот и славно… Что там у тебя с чайником-то? Почти готов, а?
Чайник уже шумел, но еще не закипел. Они молча посидели, смотря на парок, появившийся уже над носиком чайника. Потом Старый, вздохнув, произнес:
— Твоя очередь. Спроси, чего ты хотел. Может, сумею рассказать.
Теперь уже священник мялся, не зная, с чего начать.
— Ну, спрашивай, спрашивай. Ты же у лекаря что-то хотел выпытать?
— Да у лекаря-то я про ночной бой хотел узнать подробности. Все же он там был ближе, да и со старостой близок…
В окно стукнули. Старый кивнул батюшке на окно — глянь, мол, там, а сам, взяв нож наизготовку, на цыпочках прокрался к двери, прислонился ухом, прислушиваясь. Отшагнул назад, приподнял вопросительно брови. Священник, посмотрев осторожно в щель между ставнями, обернулся и развел руки в стороны.