Играть... в тебя
Шрифт:
И вот теперь сам попробовал. Прикольно получилось!
Обновляю прилогу… И глазам не верю!
Есть машина! До Краснодара прямо! Нихерашечки!
Вот это везунок я!
Это ведь все не просто так! Это мне судьба знак подает! Значит, правильно все делаю, да!
Птичка моя домой приедет только завтра вечером, потому как до дедова домика еще пилить ей.
Я на карте смотрел, там далеко, и места дикие.
И, вероятно, я даже быстрее нее приеду!
Или одновременно!
Или…
Пока договариваюсь с водилой, пересчитываю бабло, перекусываю левым пирожком в местной шаурмичной, проходит время.
Хожу я везде, наклонив голову, потому как уверен, что все камеры, какие есть в этом и соседних городах, нацелены на мою рожу.
Но тут не везде камеры! Провинция! И это отлично.
Вообще, меня переполняет такое дурное ощущение кайфа, как будто хлопнул шампанского или чего покрепче, с пузырьками, забористого, и теперь не хожу, а летаю. И чувствую себя по меньшей мере богом.
Все могу, все умею, все получится!
Я найду свою Птичку, посмотрю в ее глаза… И скажу… Чего-нибудь скажу. Обязательно.
Например: “Какого хрена, Птичка?”
Или нет…
“Я за тобой, Птичка, поехали обратно”
Нет…
Не то все! Не то!
Знаю!
Знаю, как скажу!
Я скажу: “Привет, Птичка моя. Я за тобой. Я понял, что нифига без тебя не получается. Прости меня, я был дурак. Я никого, кроме тебя, не вижу, веришь? Поверь мне, пожалуйста. И поехали уже домой”.
Да.
Так будет правильно.
Сказал бы мне кто пару месяцев назад, что я такое могу девочке задвинуть, я бы только поржал. Или, может, по морде дал бы…
Потому что Симоновы нифига не просят. И прощения тоже не просят.
Симоновы тупо забирают свое, не спрашивая.
Вот только проблема в том, что эта практика, как выяснилось, ни к чему хорошему не приводит, когда речь идет о женщинах. О тех женщинах, которые душу забрали. Мой отец это понял только на пятидесятом году жизни. Мой брат — на тридцатнике. А я — в девятнадцать. Нормально.
Может, наши дети вообще такой тупизны в отношениях с женщинами, любимыми женщинами, допускать не будут. Мы же, оказывается, обучаемые…
По крайней мере, я надеюсь, у моих детей и у детей Сандра будет перед глазами хороший пример. Не такой, какой был у нас.
Я все для этого сделаю.
Потому что очень больно это: терять себя. Душу свою. Жизнь свою. И еще больнее: спустя многие годы только это осознавать, как у отца случилось.
Нет уж!
У нас с Сандром другой путь! Он уже свои выводы сделал. И я — тоже.
Потому и еду.
По-другому не могу. И не хочу.
Главное, слова теперь выучить и не лажануть перед Птичкой моей.
39.
— Не нравится мне эта твоя затея… — дедушка подпихивает мне тарелку с бутербродом, с толстым слоем масла и медом, который ему регулярно привозят с местной пасеки, — худая стала, кожа да кости. И глаза больные. Нечего в этом городе делать, вот что я тебе скажу. Сиди здесь. Или давай к Краснодар езжай. Все ближе.
— Дедушка, ну ты что? — вздыхаю я, — во-первых, хватит меня закармливать, я лопну. Во-вторых, у меня там перспективы… Меня на бюджет могут перевести, понимаешь? Этот универ в десятку лучших по стране входит! Я не могу такой шанс упустить!
— А я боюсь, что тебя упущу таким макаром! — голос дедушки становится строгим, в глазах стальные огни, сразу напоминающие, что этот человек далеко не всегда был безобидным лесником. — Молчишь! Ешь плохо! Ночью плакала!
— И не плакала я ничего…
Блин, стыдно. Как услышал-то?
Я приехала вчера, рано вечером, получилось очень удачно на вокзале встретить соседа, как раз собиравшегося ехать в нашу сторону. Он меня домчал мгновенно.
Дед ожидал позднее, обрадовался так!
А я…
Из меня словно весь воздух выпустили, когда порог родного дома перешагнула. Такая ужасная апатия навалилась, так грустно стало, плохо… И мысли дурацкие, которым я запрещала появляться в голове, пока ехала, навалились.
Я как-то очень ярко представила, что Сава просыпается, а меня нет… Он ищет-ищет… Потом звонит.
И не дозванивается.
Пишет… Злится, наверно, не понимает, почему я так сделала… А потом… Потом, наверно, выясняет, что я уехала домой.
С его возможностями это легко сделать.
И что потом?
Обижается?
Конечно, обижается!
Всю ночь такое делал со мной… И я с ним. А тут — раз! — и сбежала.
Глупо… Поговорить, все же, надо было.
Почему-то именно теперь, под защитой дедушкиного дома, у меня проясняется в голове, и весь тот адреналиновый туман, который мешал трезво оценивать ситуацию и толкал к необдуманным действиям, развеивается.
Удивительное дело.
Теперь я оцениваю свои действия, как истеричные, необдуманные. Глупые.
А еще думаю, что Сава сто процентов не будет меня ждать, чтоб выяснить до конца, какая шлея под хвост мне попала.
Зачем ему это?
Он и без того…
Черт… Меня осеняет, что, на самом деле, он первый навстречу шел. И поговорить пытался, и под окнами стоял, сердце мне разрывая… И в раздевалку тоже не просто так пришел ведь.
А я, словно капризная принцесса… Даже выслушивать его не хотела. Реально, моя любовь великая настолько слаба? Первое же испытание сломало ее?