Играть... в тебя
Шрифт:
Он такой радостный был, что меня одновременно это заставило дрогнуть от невероятного, сладкого восторга и разозлиться до умопомрачения.
Я тут с ума схожу!
Я тут передумала уже все, что можно! Я с ним рассталась, вообще-то, навсегда! А он… Приперся! Улыбается! Гад!
Правда, улыбка у Савы поблекла слегка, когда он увидел за моей спиной молча изучающего обстановку Богдана.
Сразу такой злой стал, в глазах молнии…
Невозможно привлекательный… Га-а-ад…
А потом ко мне, кряхтя, поднялся Кеша, ткнулся
Я машинально обняла его, погладила, не сводя взгляда с Савы.
И утопая в его глазах. Тревожных, радостных, вопрошающих…
Наверно, будь я одна, то не сдержалась бы. Пошла на этот зов, пропала бы опять, как в первый раз, когда он посмотрел, и я… сошла с ума.
И на все согласилась.
И все ему отдала, приняв игру за чистую монету.
Но теперь я была не одна.
Теперь меня окружали мои близкие, дедушка, Жучок, Кеша. И я была дома, в своем месте силы. Оно питало меня, поддерживало.
Давало опору.
Я словно сильнее стала. Жестче.
И потому, сузив глаза, прямо ответила на зовущий взгляд Савы.
А дедушка, поймав этот безмолвный разговор, коротко приказал мне:
— В дом.
— Эм-м-м… Петр Игнатьевич… — попытался вмешаться Сава, но дедушка его оборвал сурово, — рот закрыл, малой. А ты, — тут он снова посмотрел на меня, — в дом. Посуду помой.
Я молча кивнула, потому что с дедушкой, когда у него такой голос и такой настрой, разговаривать бесполезно, и, похлопав Кешу по лобастой башке, пошла в дом. Понятное дело, что посуду я мыть собиралась в последнюю очередь, да и не надо нам утруждаться, дед еще когда посудомойку купил, но вот стол на кухне протерла от крошек и тряпку прополоскала в раковине.
Просто, чтоб руки дрожащие занять.
И мысли в порядок привести.
Блин… Понятно, что дед просто так про Богдана сказал, что он — мой жених, Сава сейчас его в этом переубедит. Но сам факт, что ко мне парень приехал… А следом — еще один… И где-то же сидят подчиненные Богдана, у сломанной машины. Или, может, тоже сюда идут? Пополнять ряды женихов… Стыдно-то как.
Я же дедушке хотела сказать… Да ничего я ему не хотела говорить! Вообще! Ни про Саву, ни про обман его!
Это, во-первых, стыдно, а во-вторых… Дедушка на решения резкий. Сначала пристрелит, а потом будет разбираться. К нему потому и браконьеры не заявляются, только залетные, что знают его натуру.
А тут парень, который меня обидел. Он же даже разговаривать не станет…
Ох…
А потом я услышала разговор Савы и Богдана, и ситуация стала еще более неоднозначной.
Надо теперь как-то дедушку успокоить. И с Савой поговорить без свидетелей… Но как с ним говорить, если от одной только мысли об этом ноги подкашиваются? Задача, Олька…
И она откладывается, похоже! Куда их дедушка уводит? Обоих, причем?
Кошмар!
Выскакиваю на крылечко как раз в тот момент, когда
— Дедушка, далеко? — спрашиваю я, видя, что Жучок тоже устраивается на привычном для себя месте впереди.
— Ориентировка пришла, Оль, надо проверить кое-что. Одному скучно, вот, гляну, на что твои женихи способны, — усмехается дедушка.
— Петр Игнатьевич, это недоразумение, — говорит Богдан, очень вежливо, кстати, косясь на скалящегося ласково Жучка, удобно устроившегося на переднем сиденье, — я говорил же. Я — родственник Савы.
— Ну вот и хорошо, — покладисто кивает дедушка, — по-родственному поможешь.
— Петр Игнатьевич, мне надо с Олей… — Сава, в отличие от Богдана, не торопится садиться, смотрит на меня с напором, но дедушка его перебивает:
— Дело сделаем, потом и разговоры будем разговаривать.
Но Сава, игнорируя его, идет ко мне размашисто и уперто.
Я лишь смотрю, как он приближается, как волосы его, взъерошенные, падают на лоб, и глаза блестят упрямо.
— Эй, малой, сейчас дробью в зад получишь! — злобно рычит дедушка, и ему вторит Жучок, но Богдан тормозит их слаженный порыв:
— Петр Игнатьевич, дайте ему минуту, столько ехал сюда…
— Нехер! Будет он тут яйца раскатывать…
— Петр Игнатьевич, ну вы же тоже были молоды… Себя вспомните…
— Я себя помню! Потому и нехер!
Но Сава уже добирается до меня и, ни слова не говоря, просто заграбастывает с крыльца на руки и жадно целует.
Я лишь ахнуть успеваю, да руки ему в плечи упереть.
Горячо так становится сразу везде! Я словно в живой огонь превращаюсь! И не слышу ничего, ни матерного высказывания дедушки, ни угрожающего рычания Жучка, ни успокаивающего голоса Богдана.
Только гул в ушах от бешеного тока крови по венам, только сладкий вкус поцелуя, такой знакомый и незнакомый одновременно!
Сава, остановившись лишь, когда я практически дыхание теряю и обвисаю покорно в его руках, торопливо шепчет мне, блестя глазами:
— Птичка, я скоро, очень скоро. Дождись, ладно? Пожалуйста! Я все объясню. Я дурак был, прости меня! Прости! Простишь?
Я ничего не отвечаю, сил нет, слов тоже. Только смотрю на него, серьезного, непривычно серьезного, напряженного и… неуверенного. Он ждет моего ответа, и, кажется, не отпустит, пока не дождется.
И угрозы дедушки, рычание Жучка и весь мир окружающий не смогут его от меня оторвать сейчас!
— Я… — я облизываю губы, ловя послевкусие нашего поцелуя, горячее! — Я… Дождусь. Обещаю.
— Спасибо, Птичка моя… — Сава снова тянется к моим губам, радостно, с облегчением выдыхая, но резкий окрик деда заставляет вздрогнуть нас обоих:
— Щенок! Я не железный!
Сава чуть хмурится, затем быстро чмокает меня в нос и ставит обратно на крыльцо.
— Ты обещала, Птичка.
Киваю.