Игрушка
Шрифт:
Мысли Чарноты были прерваны служителем вокзала, который вошёл в зал ожидания, позвонил в ручной колокольчик и громко объявил:
"Мадам, мисье поезд Париж-Берлин подан ко второй платформе. На посадку! Пожалуйста - на посадку!"
64 Чарнота без труда нашёл свой поезд, вагон 3 и место на котором ему предстояло провести двое суток. Открыв дверь купе, он не без злорадства отметил, что революционеры не чужды комфорта и при возможности не отказывают себе в маленьких житейских радостях. Двухместное купе выглядело как будуар какого-нибудь известного французского шансонье. Мягкие сидения, обитые тёмно-зелёным
Чарнота разместил свой багаж на специальной багажной полке над его местом, уселся к окну и отодвинул занавеску. На перроне суетились люди. По ним видно было, что поезд скоро отойдёт. В такие моменты суета усиливается и наблюдательный человек легко эту особенность подметит.
"Гутен так", - раздался голос и по нему тот же наблюдательный человек без труда определил бы, что это голос очень уверенного в себе человека.
Чарнота повернул голову. В дверном проёме стоял среднего роста белокурый мужчина лет тридцати в дорожном костюме в крупную коричневую клетку и с саквояжем в правой руке, который он держал впереди себя, так как размер дверного проёма не позволял находиться в нём одновременно человеку и саквояжу.
65 "Бонжур", - как можно любезней ответил Чарнота.
Человек тут же перешёл на французский язык и пока устраивал свой багаж на верхнюю полку и садился к окну успел поведать Чарноте, что он немецкий коммерсант, удачно закончил свои дела в Париже и вот теперь возвращается домой - в Берлин.
"Я буду очень рад провести эти два дня с таким замечательным попутчиком", - закончил он свой монолог.
Чарнота в долгу не остался и на безупречном французском доложил своему попутчику, что он гражданин Франции русского происхождения; направляется в Берлин по своим личным делам.
Поезд тронулся и оба пассажира замолчали, наблюдая в окно за весёлыми, и не очень, провожающими мужчинами и женщинами. Вот пожилая дама наклонилась к ребёнку и вытирает девочке платком, видимо, заплаканное лицо. Вот молодой человек, стараясь не отставать от набирающего скорость поезда, бежит за ним и не переставая машет рукой. Когда за окном замелькали пригородные пейзажи, немец заговорил:
"А не желаете ли выпить по рюмочке коньяку за знакомство, мисье?" - вопросительная интонация повисла в воздухе. Чарнота поднялся с сидения и представился:
"Жан Клод Дювалье".
– Немец также учтиво поднялся и, протягивая Чарноте руку, сказал:
"Карл, Карл Фридрих Виндельбанд. Дальний родственник философа Вильгельма Виндельбанда. Не слышали о таком?"
Чарнота пожал протянутую руку немца и отрицательно покачал головой.
66 "Ну, это не большая потеря - он не Ницше. Разве что его труды по истории философии могут представлять какую-то научную ценность, а так - слюнтяй", - успокоил попутчика немец.
Они сели. Несколько секунд мужчины рассматривали друг друга, улыбались. Затем немец спохватился, достал саквояж, извлёк из него бутылочку коньяка и две изящные, явно походные, рюмочки. Он распечатал бутылку, разлил
"Прозит! За знакомство!" Чарнота учтиво кивнул, улыбнулся и выпил.
После второй рюмки у немца заблестели глаза.
"Ах, Германия! Как же ты сейчас раздроблена и унижена", - произнёс он после небольшой паузу, глядя в окно.
"Кем же унижена ваша родина?" - стараясь говорить как можно мягче, спросил Чарнота.
"Версальским договором, - быстро ответил немец.- Нельзя так поступать со страной такой культуры, такой самобытности. Мы - настоящие немцы, никогда не согласимся с результатами этого, так называемого, "мирного договора"".
Немец встал, сделал два шага по купе и упёрся лбом в зеркало двери. Постояв так несколько секунд, он, как будто собравшись с мыслями, повернулся и, глядя сверху вниз на попутчика, разразился довольно-таки длительной тирадой:
"Никогда не согласимся. Великий Фридрих Ницше поднял самосознание немцев на такую высоту, что никому и не снилось.67 Если есть воля к власти у человека, то она должна быть и у нации, которую представляет этот человек. Волей к власти обладает сильнейший. Мужчина в семье, например, властвует над женщиной. А нация, культивирующая в себе волю к власти, будет властвовать над миром".
Чарнота усилием воли подавил в себе желание прямо сейчас - тут же встать и дать этому спесивому немцу кулаком в лоб. И на лице у него немец, видимо, прочёл это желание. Лицо немца вмиг подобрело и он закончил свою речь примирительными словами:
"Воля к власти позволит нам - немцам так самоорганизоваться, чтобы двинуть развитие земной цивилизации, её технического прогресса, прежде всего".
Поезд мерно, постукивая колёсами, тихим ходом шёл среди обширного лесного массива. Чарнота отвернулся от оратора и пытался считать галок, взлетевших с раскидистого дерева, одиноко, но гордо стоявшего посредине большой лесной поляны. Поезд стал набирать скорость, а галки, как будто соревнуясь с ним, летели всей стаей в том же направлении.
"Я бы согласился с вами, любезный Карл, если бы эта, так называемая воля к власти, не толкала людей творить всякие гадости. Я встречал людей тщеславных, властолюбивых и, поверьте, эти люди не вызывали во мне добрые эмоции. Скорее - наоборот: мне очень хотелось такого человека поставить на место. То есть получается что я, вроде как, хотел его унизить, но не для того, чтобы возвыситься над ним. Я к чему это говорю.
– Чарнота повернул лицо к собеседнику и, глядя прямо ему в глаза, 68продолжил, - как бы не получилось так, что вы - немцы, вбив себе в голову убеждённость в своей исключительности, не наломали дров".
Немец вскинул от удивления брови и переспросил:
"Как это - "наломать дров"?"
"Да есть у нас - русских такое выражение: наломать дров - это значит у нас наделать глупостей таких, исправлять которые очень сложно или, бывает даже, невозможно", - удовлетворил его любопытство Чарнота.
Собеседники умолкли. Мерный стук колёс и мягкое успокаивающее покачивание вагона располагали ко сну. Чарнота взглянул на часы и предложил немцу пройти в ресторан - перекусить. Тот отказался и тогда Григорий Лукьянович вышел в коридор.