Игрушка
Шрифт:
"Ишь ты, какой грамотный попался, - подумал Чарнота, а вслух согласился: - Да, да безусловно, я хотел сказать кавардак".
"Не я эти порядки устанавливаю, - смягчился проводник, - входите и устраивайтесь".
В вагоне уже стоял запах пота, портянок и водочного перегара. Эти запахи, видимо, стойко впитались во внутреннюю отделку вагона: в сидения, полки, столики. Чарнота шёл по проходу и не видел ни одного свободного места. Даже на верхних, предназначенных для багажа полках, уже лежали люди. Только в самом конце вагона, у входа в туалетный тамбур, он нашёл свободное место. Разместившись
Поезд тронулся. В вагоне прибавилось света. То озверение, которое охватило людей, когда они штурмовали вагон и захватывали места, прошло. Они стали отзывчивы друг к другу, предупредительны. Бывший военный моряк (судя по одежде) с каким-то радостным рвением откликнулся на 194просьбу старушки - одной из попутчиц Чарноты - которая попросила его: "Забросить её тяжёлый чемодан на верхнюю полку".
По какому-то неведомому закону последнее купе вагона (то, у которого за стенкой туалет) обычно оказывалось менее занятым, чем остальные. Вот и на этот раз верхние полки в нём оказались свободными и, естественно, были заняты вещами пассажиров, то есть тем, для чего и были предназначены.
Сельский интеллигент, выдающий свою принадлежность к этому слою населения своей одеждой (потёртый, видавший виды и не раз стиранный и глаженный костюм, старая, но чистая рубашка и неизменный галстук), завёл беседу с крестьянином. Девушка, очень напомнившая Чарноте Аграфену - домработницу у Даши, старательно отряхнув от пыли и мусора фуражку моряка, которая свалилась у него с головы, когда тот грузил наверх вещи старушки; отряхнула и с улыбкой подала её хозяину.
"А я в чеку не хочу...", - расслышал Чарнота отрывок из беседы интеллигента с крестьянином.
"Они же приходили и гребли всё подряд и семенной картофель забрали, - продолжал говорить крестьянин.
– А наш Ванька - председатель сельсовета, вот сволочь, говорит мне, что если я всё не отдам, то он мне крышу распустит".
Чарнота не понимал многого из их разговора. Вот и этих слов - "распустить крышу" он не понял. Он понял главное: люди беседовали как раз о том, в чём разбираться он сюда - в Россию - и приехал.
195 За окном совсем стемнело. Проводник прошёл по вагону и у каждого пассажира проверил билет. Чарноту он не забыл и, отдавая ему ещё раз проверенный билет, спросил:
"Ну, что, устроились?"
"Да, как видите, - ответил Григорий Лукьянович, укладывая билет в портмоне.
– А всё-таки, вы бы обратились к своему начальству с предложением, чтобы и в общем вагоне каждому пассажиру в билете ставили номер его места. Ведь в вагоне это предусмотрено", - и он указал на алюминиевые жетоны с номерами, укреплённые над головами пассажиров. На это предложение интеллигент отреагировал почти восторженно:
"Ах, как верно вы говорите. Ведь какой повод для ссор и чуть ли ни драк между людьми, когда им буквально предлагают отвоёвывать себе места!"
"Обязательно последую вашему совету", - ответил проводник, вложив в тональность ответа весь сарказм, который он был способен продемонстрировать с помощью артистизма. Моряк хмыкнул, а проводник ехидно улыбнулся и всем
Поезд продолжал свой ход, колёса мерно постукивали. Кто-то из соседей Чарноты полез за припасённой снедью. Запахло чесноком и свежими огурцами. Интеллигент вышел в тамбур, а Чарнота хотел уже доставать из саквояжа тот кулёк, который принёс ему официант, когда на место интеллигента плюхнулся развязного вида молодой субъект. Бабушка 196сказала субъекту, что место занято, а тот весело ей ответил:
"Если бы было занято, бабуля, я бы не смог на него сесть", - ответил и радостно засмеялся собственному оригинальному ответу. Вернулся интеллигент и молча растерянно уставился на наглого молодца.
"Я ему говорила, что занято", - извиняющимся тоном сказала бабушка.
В купе воцарилась тишина. Чарнота её прервал:
"Тебе же было сказано - занято!" - сказал он, угрожающе повысив голос на последнем слове. Но молодой человек оказался не робкого десятка и тоже, повысив голос и вставая, ответил:
"А я говорю, что свободно, - и после паузы, переходя на крик, - для меня свободно, папаша!"
Чарнота отложил саквояж и привстал с места со словами:
"Если ты признаёшь меня своим папашей, то я тебя, сынок, сейчас и высеку". Эти слова уже были произнесены угрожающе вкрадчиво и полушепотом. За ними последовали действия: он протянул левую руку к наглецу, а тот схватил её за запястье, что и нужно было Чарноте. Следующие действия были проделаны молниеносно. Ухватив правой кистью руку молодого, лежащую у него на запястье, Чарнота тем самым как бы закрепил её у себя на руке. Левой же рукой он себя взял за правое запястье и всю эту конструкцию, вместе с рукой противника, повернув по часовой стрелке градусов на тридцать, резко дёрнул вниз. Молодец вскрикнул и всем было видно: как побледнело его лицо. Чарнота отпустил его руку, а правой рукой, схватив за шиворот, вытолкнул из купе молодца на проход. Тот, 197удерживая свою правую руку левой, как ребёнка, согнувшись от боли, поспешил ретироваться.
– -----------------------
Этому приёму из японской борьбы джиу-джитсу обучил Чарноту отец. В гимназии, где учился Чарнота-младший, его невзлюбил один старшеклассник и везде, где бы они ни встречались: на лестнице, в коридорах гимназии, на улице - везде Чарноту-младшего тот третировал и старался обидеть: то ущипнёт больно, то подножку поставит, то за волосы дёрнет. Рассказав об этом отцу, Гриша получил мужской ответ:
"Не отстанет он от тебя до тех пор, пока ни взгреешь его хорошенько"
"Как это?" - попросил уточнить сын.
"А вот как: схвати меня за руку".
Сын выполнил просьбу отца и тут же скорчился от боли в запястье.
"Ничего, ничего дыши, дыши, - успокаивал отец, едва сдерживающего слёзы, сына, - боль сейчас пройдёт".
И, действительно, боль прошла, а Гриша попросил отца научить его "взгреванию". Отец оказался хорошим учителем и скоро попался на этот приём сыну да так, что не удержался от крика - боль пронзила всё тело и все решили, что это разрыв связок; но обошлось растяжением. Походив с неделю с рукой на перевязи, отец сказал сыну: