Игрушка
Шрифт:
"Как же ты, Оксанка, додумалась в университет поступать, да ещё на философский факультет?"
Девушка, улыбаясь, молчала. Иван ждал ответа.
"Год назад мне попалась в руки книга: справочник-словарь под названием "Великие философы". И мне стало так интересно. Я так сильно захотела узнать о чём думало человечество за свою историю. Запомнился мне больше всего Эпикур. Вот уж человек! Ещё за две с половиной тысячи лет назад до нас думал о том, что с помощью разума - через одну умственную деятельность можно сделаться счастливым. И больше всего мне в память врезались его слова.
– Она помолчала, собираясь с мыслями и готовясь воспроизводить цитату по памяти, но вдруг передумала и сказала, - подожди, я сбегаю за этой книгой и прочту, боюсь исказить содержание".
Она
"Вот, - сказала она, открыв её на нужной странице. Помолчала, а затем с выражением, громко так - будто со сцены, прочла: "Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не устаёт ей заниматься. Кто говорит, что ещё не настало время занятий философией, тот похож на того, кто говорит, что для счастья или ещё нет, или уже нет времени".
Она отложила книгу, помолчала, глядя на Ивана, но так и не 75дождавшись от него никаких слов, вновь заговорила сама:
"В этой книге рассказывается о ста сорока пяти философах и все они такие интересные. Вот, чтобы узнать больше о них, я и решила поступать в наш Университет".
Иван восторженными глазами смотрел на сестру. Алкоголь подействовал на него благотворно: ему было весело, и он любил весь мир. Но сестра, его сестра, за которую он и так был готов отдать жизнь; сестра готовится стать интереснейшим человеком для задушевной, умной беседы. Он подошёл к ней, обнял и почему-то на ухо, тихо сказал:
"Учись, сестрёнка. У меня к тебе будет много вопросов, я знаю. Но мне пора - меня старики ждут наверху".
Оксана была тронута нежностью брата.
Тем временем, мужчины уже вошли в квартиру, расположенную выше этажом и Пётр Александрович ещё раз отметил про себя - как хороша жена его генерала, открывшая им сейчас входную дверь. Женщины её возраста - те, которые в молодости были очень даже привлекательны и которые в преклонном возрасте не перестают следить за своей внешностью, такие женщины поразительным образом сохраняют за собой ту, - мощную притягательную силу, которой не в состоянии противостоять мужики.
"Вот и моя Настя такая же", - с удовлетворением отметил про себя Пётр Александрович, когда они с Чарнотой вошли в комнату и расселись по креслам.
"Как построим разговор с Иваном?" - спросил Чарнота.
Пётр не сразу переключился на другую тему и потому пауза затянулась. Наконец, он произнёс:
"Григорий Лукьянович, мы же договорились с тобой, что ничего 76навязывать ему не будем. Ответим только на его вопросы и всё. Взваливать на него остальное сейчас нельзя. Ему ещё срок тянуть целых два года. Там проболтается ещё".
"Что, - и о двадцатом съезде ничего не скажем? И о том, что Сталин перед самой войной почти весь генералитет Красной Армии расстрелял, промолчим?" - продолжал задавать вопросы Чарнота, как будто поддразнивая своего друга.
"Спросит - расскажем. Не спросит - потом узнает", - ответил Пётр.
"Я всё думаю. Вот ты мне рассказывал про Махно. Как он люто ненавидел большевиков. Наверное не раз его земляки добрым словом поминали, когда в 1931-32 годах пухли от голода. А, Пётр?"
"Возможно, возможно и вспоминали. Да, никогда не забуду, как Нестор Иванович материл большевиков на митинге в Гуляйполе. Говорил, что лживые они и обязательно обманут и с землёй, и с миром обманут; и землю крестьянам не дадут и войну пуще гражданской развяжут. При них постоянно в условиях войны все обречены жить. Как в воду глядел!" - последние слова Пётр произнёс так громко, что из кухни в комнату, отворив дверь, заглянула Людмила.
"Кто в воду глядел, мальчики?
– спросила она. И не дождавшись ответа, добавила.
– Сейчас в чай будете глядеть с моим тортом".
Чарнота усмехнулся и наигранно радостно захлопал в ладоши:
"Согласен в чай смотреть, только не торопись - подождём Ивана".
Людмила кивнула и скрылась за дверью.
Чарнота помолчал, но скоро заговорил тихо и уверенно:
"Какие фортеля история выкидывает. Ворочаются, наверное, те революционеры в
"Генеральный секретарь",- последовала дружеская поправка.
В прихожей зазвонил звонок.
"Это Иван, пойду открою", - заторопился Пётр Александрович и быстро вышел.
Чарнота остался в комнате. Сидя в старинном кресле, сделанном ещё до революции и принявшим за свою жизнь не один десяток дворянских задниц, Григорий Лукьянович размышлял о судьбе своей родины:
"Как же так - не смогли договориться между собой русские люди? Одним потребовалось физически уничтожить других для того, чтобы жить дальше. Это в России-то, где такое огромное, ещё совсем неосвоенное жизненное пространство. Гнусна человеческая натура, которой важно не абсолютное богатство, не богатство всех, а богатство одного относительно другого - такого же как он. В 1861 году не захотели справедливо распределить землю - и пошло, поехало накапливаться озлобление друг на друга, как нарыв. Вот нарывало, нарывало и прорвалось в 1917. Сколько же это потребовалось лет-то?
– Чарнота в уме подсчитал.
– Тридцать девять лет до окончания века и после ещё семнадцать, итого: пятьдесят шесть лет. Вот родился мальчик в 1861 году. Подрос и отец ему рассказал, что когда отменили крепостное право, то его с семьёй отпустили на свободу ни с чем. Остались они с женой: с младенец на руках, ещё шесть детей по лавкам, да изба старая соломой крытая. Какая тут свобода! 78Земли - разве что огород садить, но только огородом не проживёшь. Вот и пошёл опять к барину на поклон. А тот куражится: всех не берёт, а с разбором. Кто слишком вольнолюбивый - гуляй, работы для такого нет. А остальным: сделай ему то, сделай это, а денег не платит, а чуть что не по нему - выбирай: или на конюшню под кнут, или на все четыре стороны. Не забыл, мерзавец, как его отец своих холопов на конюшне сёк, вот и ему захотелось. Конечно, теперь от мерзавца-барина можно было уйти. А куда пойдёшь от дома и от детей. Вот и терпел отец, а потом детям его терпеть пришлось. В семнадцатом году терпение кончилось. Дети того, что в 1861 родился, встали на сторону тех, кто из бедняков - таких же как они - голодранцев. А их так много оказалось, что никакая Антанта не смогла с ними справиться. Ведь бились-то бедные с богатыми. Совестливых богатых, которые встали на сторону бедных, совсем мизер был. Так что, виною всему и причиной победы голытьбы стало массовое обнищание населения к 1917 году. Меньшинство зажралось, а большинство им этого не простило..."
Отворилась дверь из кухни и в комнату по очереди вошли Пётр Александрович с подносом, на котором он нёс чайную посуду, Иван с большим чайником в одной руке и маленьким заварным - в другой и Людмила Вениаминовна замыкавшая процессию, несла на большом блюде витиевато украшенный торт.
Сели пить чай с тортом. Иван сразу обратил внимание на женскую красоту Людмилы Вениаминовны и удивился тому, что такая огромная разница в возрасте не мешает, не гасит влечение. Он хотел Людмилу Вениаминовну, и ему было стыдно перед дедом.
А Чарнота, будто почувствовав, что внук думает сею секунду именно о 79нём, попросил:
"Расскажи-ка Ваня, как тебе служится".
"Да ничего хорошего там нет, - обрадованно заговорил Иван. А обрадовался он тому, что подумал: разговор с дедом отвлечёт его от крамольных мыслей.
– Гнусностей там много. Я, не преувеличивая, скажу, что если сейчас начнётся война, то на флоте мы сначала друг друга перебьём, а уж потом против врагов начнём воевать; точнее начнут воевать те, кто останется".