Игрушка
Шрифт:
"О чём задумался, детина", - весело пропел баритоном Семён Семёнович.
– Давай лучше тяпнем по чуть-чуть, коль принёс".
"Нельзя, Семёныч, нарушим наш договор. Я приношу тебе шкалики в качестве платы, а плата должна принадлежать тому, кто её заработал, а не работодателю".
"Брось ты, Олег, имею я право угостить гостя тем, что принадлежит мне?! Да и пить я один как-то разучился". С этими словами он открыл дверцу висящей на стене кухонной полки и достал оттуда ещё один шкалик, который Каретников принёс ему на прошлой неделе.
А договор они заключили следующий: Петров
Сегодня как раз был день отдыха. Каретников отметил про себя, что Семёныч явно меняется к лучшему. Где это видано было бы хотя бы всего
полгода назад, чтобы у Петрова просто так стояла непочатая бутылка водки?! Пусть всего-навсего шкалик, но не распечатанный - как в магазине.
"У него и закуска есть", - продолжал удивляться Каретников, пока 93Петров выставлял на стол хлеб, колбасу "докторскую" по 2 рубля 20 копеек новыми за килограмм, огурчики солёные бочковые, купленные им в овощном магазине, что недавно открылся на углу.
Разлили по полстакана, выпили, закусили. Взгляд Каретникова, как стрелка компаса, возвратился на мусорное ведро. Петрова это развеселило.
"Что ж ты, Олежка, в моём ведре такого интересного усмотрел, что никак не наглядишься?"
"Я, Семёныч, Ленина читаю, - последовал неожиданный для Петрова ответ, - читаю и, кажется, начинаю понимать в какое дерьмо мы вляпались".
"Так, так, та-ак, - протяжно затянул Петров.
– Тут без пол литры не разберёшься. Давай ещё по чуть-чуть, а затем поведаешь мне: что ж ты у Ильича такого вычитал, чего я не знаю и от чего у тебя глаза открылись".
Налил по четверть стакана. Выпили.
Каретников собирался с мыслями, а Петров терпеливо ждал.
"Вот рождается человек, - наконец заговорил Каретников, ещё пережёвывая хлеб с огурцом, - рождается и ничего не знает: где он
живёт, кто его окружает, что такое справедливость, почему люди поступают так, а не иначе. Понимание всего этого ему должны вложить взрослые. В науке это называется - провести социальную адаптацию своего ребёнка. Согласен?" - Семён Семёнович утвердительно кивнул головой.
"Володя Ульянов появился на свет в 1870 году. Его мать и отец ещё крепостное право застали, то есть жили при крепостном праве. Это когда один человек в качестве частной собственности имеет другого человека, - Каретников аж застонал от возмущения.
– Представляешь - я нахожусь в собственности у тебя. Ведь ты - сын помещика. Справедливо это?!"
Петров молчал, удивлённо глядя на соседа и пытаясь понять к чему тот 94клонит, а гость продолжал.
"Вот Володя рос в хорошей семье, где все его любили, все ему помогали. Где старший брат казался ему верхом учёности, ума, силы. А отец и мать - ещё выше брата. И вдруг он узнаёт, что далеко не все его сверстники так живут. Есть ещё чеховские Вани Жуковы, короленковские дети подземелья. Разве нормальный
Петров молчал, а Каретникову и не нужны были его ответы.
"Не может, - сам ответил он на свой вопрос. - Я вот себя представляю на месте молодого Ленина и понимаю - я бы тем же путём что и он пошёл бы
по жизни. Это надо же - какие сволочи. Им люди должны были служить по рождению. Кто-то рождается слугой; кто-то - господином. Вырастают. Господин внешне тщедушный, маленький, червяк, а слуга - могучий, двух метровый, кулаки с голову господина, а не моги... Возникнешь: мол, не справедливо это, - и в кутузку".
Каретников запнулся, замолчал. Тишина вдруг наступила такая, что отчётливо слышно было как за закрытой дверью капает вода из крана в ванной комнате.
"Не нами установлено, не нам и менять, а если менять, то очень осторожно и так, чтобы все были согласны на эти перемены". Каретников удивлённо посмотрел на соседа потому, что никак не ожидал такого здравомыслия от старика.
"Именно, именно - сначала нужно было добиться согласия всех заинтересованных лиц. А как же его добьёшься, если рты затыкали, как только кто-то пытался сказать о наболевшем. Всё это Володе быстро 95объяснили, да он и сам видел: добровольно эти властители ничего не отдадут. Нужно у них всё отобрать силой. Другого пути нет. А путь-то оказался тупиковым. В исторический тупик влезли революционеры и других туда втянули. Мы опять в дерьме. Опять нами правят без спроса у нас. А вякнешь - загремишь на Колыму. Так стоило ли Володе Ульянову эту кашу заваривать?
– И, не дожидаясь ответа, - Наливай!"
Семён Семёнович медленно распечатал следующий шкалик и медленно налил по четверть стакана. Положив кружок колбасы на хлеб, подал Каретникову. Назойливая муха уселась на остатки колбасы и Петров, пытаясь её поймать, так махнул рукой, что тарелка с колбасой улетела в дальний угол кухни и с грохотом разбилась на мелкие кусочки.
"Еб... ... мать, - выругался Петров.
– Откуда столько мух?!"
"Да соседка наша кошек кормит, а остатки их жратвы гниют в подвале. Вот и мухи", - как-то задумчиво, отрешённо произнёс Каретников. Ножом отрезал половину бутерброда, сделанного для него Семёнычем, положил рядом с его стаканом. Поднял свой.
"Давай, Семёныч, выпьем за то, чтобы КИП помог нашим людям вылезти, наконец, из того дерьма в котором они сидят и мы с ними по чужой воле, и в которое залезли по своей".
"Давай!" - весело вскричал Петров и стаканы со звоном встретились над столом.
__________________________
96 Институт, в котором вот уже пять лет работал Каретников (по распределению он попал в психбольницу на набережной реки Пряжки и все три года честно там оттрубил; потом перевёлся в Институт) находился в трёх километрах от его дома. Главное здание Института, построенное в начале шестидесятых, в эпоху бума хрущёвского строительства, возводилось по новым тогда технологиям - из стекла и бетона. Двенадцатиэтажное - оно казалось высотным среди блочных пятиэтажек спального района.