Игры с огнем

Тыналин Алим

— Будьте осторожны, Леонид Иванович, — произнес он на прощание. — В Москве сейчас… непросто.

— Знаю. Телеграфируйте, если что-то серьезное на промысле.

Поезд тронулся, медленно набирая скорость. Я остался один в купе, рассчитанном на четверых пассажиров. Проводник, суровый мужчина в форменной шинели, принес кипяток для чая и свежую «Правду».

За окном расстилалась белая равнина, изредка прерываемая линиями лесопосадок и редкими деревеньками. Зимняя, суровая, бескрайняя

земля.

На второй день пути в моем купе появился попутчик. Невысокий мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Он представился инженером Варшавским, командированным из Грозного в Москву для участия в технической комиссии.

— А вы, позвольте спросить, тоже по нефтяным делам? — поинтересовался он, заметив мою сумку с наклейкой промысла.

Я не видел смысла скрывать очевидное:

— Да, руководитель Татарского опытного промысла. Еду с отчетом в наркомат.

Глаза Варшавского оживились:

— Так это вы тот самый Краснов? Наслышан, наслышан! Говорят, вы творите настоящие чудеса с высокосернистой нефтью.

Разговор потек сам собой. Варшавский оказался опытным нефтяником старой школы, знавшим производство до мельчайших деталей. Он с интересом расспрашивал о наших методах, особенно о системе очистки нефти от серы.

— В Грозном таких результатов и не снились, — признался он. — А что в наркомате говорят?

— Еду выяснять, — уклончиво ответил я.

Варшавский понимающе кивнул:

— Тяжелые времена, товарищ Краснов. В Москве сейчас напряженная атмосфера. Особенно в технических кругах. Все перестраховываются, боятся брать ответственность.

— Конкретней можете сказать? — поинтересовался я.

Инженер понизил голос:

— Ходят слухи, что готовится большая чистка в управленческих структурах наркоматов. Все ищут вредителей где только можно.

Эта информация заставила меня задуматься. Похоже, ситуация в столице сложнее, чем я предполагал. Не просто аппаратные интриги, а что-то более серьезное.

Постукивание колес убаюкивало, но сон не шел. Я готовился к битве, не зная еще, насколько серьезным окажется противник.

Утром третьего дня поезд прибыл на Ленинградский вокзал.

Из приоткрытого окна купе морозный московский воздух принес запахи паровозного дыма, угольной гари и странный, новый для меня аромат — свежей типографской краски. Перрон пестрел красными плакатами и лозунгами, которых стало заметно больше с моего последнего визита в столицу.

Я собрал документы в потертый кожаный портфель, застегнул сумку с образцами нефти и первым вышел из вагона.

Головачев стоял у газетного киоска, делая вид, что изучает свежий номер «Известий». Мышкин курил чуть поодаль, прислонившись к колонне.

Они

заметили меня одновременно, но не бросились навстречу, как бывало раньше. Головачев неторопливо сложил газету, Мышкин затушил папиросу о подошву ботинка.

Что-то в их поведении насторожило меня сразу.

— Леонид Иванович, с прибытием, — негромко произнес Семен Артурович, пожимая мне руку. Его круглое лицо, обычно приветливое, сейчас выглядело осунувшимся. — Машина ждет на площади.

Мышкин ограничился коротким кивком, молча забрал у меня сумку и повел к выходу. Только когда мы проходили под гулкими сводами вокзала, он произнес, почти не разжимая губ:

— Не оглядывайтесь. За нами наблюдают.

Я машинально ускорил шаг.

На привокзальной площади нас ожидал потрепанный «Форд», а обычная служебная машина.

— Где ваш ГАЗ? — спросил я, пока Мышкин устраивал багаж на заднем сиденье.

— Пришлось продать, — сухо ответил Головачев, занимая место водителя. — Слишком заметная машина для нынешних времен.

Только когда автомобиль тронулся, петляя по узким московским переулкам, мои спутники немного расслабились.

— Обстановка в столице… изменилась с вашего последнего визита, Леонид Иванович, — начал Головачев. — Москва стала… внимательнее к своим гражданам.

Я взглянул в окно. Действительно, город заметно изменился.

Вдоль улиц тянулись строительные леса, на перекрестках дежурили милиционеры, а на стенах домов появились огромные портреты Сталина. И еще одна деталь — люди. Они шли по тротуарам быстрым шагом, не останавливаясь для разговора, не образуя привычных прежде групп.

— А конкретнее? — спросил я, поворачиваясь к Мышкину.

Тот нервно оглянулся через плечо:

— Вы три месяца не были в столице, верно? За это время многое произошло. Началась серьезная… перестройка во всех наркоматах. Проверки, комиссии, комитеты. Десятки людей исчезли из своих кабинетов.

— Исчезли?

— Арестованы, — пояснил Головачев, сворачивая в узкий переулок. — ОГПУ работает день и ночь. Особенно плотно взялись за инженерно-техническую интеллигенцию. Тех, кого называют «спецами».

Я невольно провел рукой по портфелю с документами.

— И наши дела тоже попали под удар?

— Под удар попало все, — Мышкин говорил тихо, почти шепотом. — Ваши недоброжелатели воспользовались моментом. Представили ваш промысел как рассадник «экономически вредных тенденций».

— У меня все договоры в полном порядке, — возразил я. — И результаты экономической деятельности говорят сами за себя. Трест приносит прибыль, превышающую плановые показатели в полтора раза.

Головачев горько усмехнулся: