Игры сердца

Эшли Кристен

Кларисса ничего не могла с собой поделать. Это было забавно, реально и абсолютно верно. Поэтому она засмеялась.

А когда отсмеялась, то увидела, что Дасти не улыбалась.

Она смотрела на Клариссу с таким выражением, что сердце Клариссы остановилось, она прошептала:

— Вот она.

— Кто? — прошептала в ответ Кларисса.

Дасти наклонилась, ответив:

— Ты. Спасибо тебе за то, что показала мне себя настоящую.

О Боже! Это было так мило.

Кларисса прикусила губу, затем пробормотала:

— Э-э… не за что.

Затем Дасти Холлидей сделала нечто прекрасное. То, что она постоянно

получала от отца. Иногда от Ноу. Иногда от бабушки и дедушки. Редко от матери.

Она подняла руку, коснулась щеки Клариссы и мягко сказала:

— Тебе следует почаще улыбаться. Твой папа скучает по твоей улыбке.

Именно тогда Кларисса поняла то, чего не могла понять долгое время. Она знала, что что-то пошло не так между ней и отцом. Он часто наблюдал за ней. Часто вздыхал рядом с ней. Иногда у него было такое выражение лица, когда он был разочарован, что она принесла домой плохие оценки или просидела весь день перед телевизором вместо того, чтобы делать домашнее задание.

Она сжала губы и постаралась не заплакать, потому что слезы испортили бы ее макияж.

Но, честно говоря, она тоже скучала по отцу.

Они услышали, как открылась дверь гаража.

Поэтому Кларисса прошептала:

— Папа вернулся.

Но она знала, что Дасти тоже услышала, и она знала это, потому что увидела, как глаза Дасти потеплели, а ее губы стали мягкими. И Кларисса увидела на лице Дасти то, что прочла в дневниках Дасти.

Дасти Холлидей любила ее отца. Сильно и много.

И Клариссе Хейнс это нравилось. Сильно и много.

— Да, — выдохнула она, затем встала и сказала: — Пойдем его встретим.

Кларисса бросила последний взгляд на свой потрясающий макияж и тоже встала.

И вместе с Дасти Холлидей она пошла встречать своего отца.

* * *

— Мы можем поговорить?

Майк посмотрел в ту сторону, и к своему удивлению, увидел Одри, которая действительно обращалась к нему.

Он хотел ответить «нет». Он действительно чертовски хотел ей отказать.

Потому что он провел на работе весь день. И пока он работал, надеялся, что все идет своим чередом, что его дочь и его женщина проводят день вместе. И вернулся он домой не к надутой и запертой в своей комнате Клариссе без Дасти, которая задавалась бы вопросом, что, черт возьми, не так с его дочерью.

Но он так и не добрался до комнаты дочери.

Он вышел из гаража и увидел, как Кларисса спускается по ступенькам, выглядя, мать твою, как модель.

Он не был слепым. И знал, что его дочь красавица, и это было не предубеждение. Но ее макияж выглядел сногсшибательно, к счастью, она не выглядела слишком взрослой. Но она действительно выглядела слишком хорошо.

И его это тревожило, учитывая, что он уже имел дело с большим количеством дерьма с дочерью-подростком, которое было чертовски тревожным. Но он не мог предаться этому чувству тревоги, так как глаза его дочери горели, улыбка была ослепительной, и она спускалась по лестнице легким шагом, которого он не видел уже долгое чертовое время. И все это она делала после этого адского утра, когда устроила истерику и сразу после этого впала в тихую драму, и случилось все это буквально за каких-то полчаса.

Дасти, ухмыляясь, следуя за его дочерью, подняла ему настроение. Просто потому, что Дасти спускалась по лестнице в его доме, чувствия себя при

этом вполне комфортно, естественно, как будто она спускалась по его лестнице миллион раз, и ему это чертовски понравилось. Плюс, было понятно, что ей понравилось проводить время с его детьми и особенно с его дочерью.

Его настроение еще больше улучшилось, когда он вошел в огромную залу и увидел, что сотворила Дасти.

Массивные связки серебристо-белых, блестящих фиолетовых и глянцевых черных воздушных шаров на длинных нитях находились повсюду. Фиолетовые и черные искусно скрученные ленты пересекали потолок крест-накрест. Обеденный стол был покрыт блестящей черной пластиковой скатертью, присыпанной серебряным и фиолетовым конфетти в форме луны и звезд. На столе стояла красивая центральная часть, сделанная из серебряной, черной и фиолетовой фольгированной проволоки в виде стеблей. Фиолетовые, серебряные и черные пластиковые подносы, и миски уже были заполнены закусками, стоявшими на обеденном столе и в разных местах по комнате. Стопки тарелок и салфеток такой же цветовой гаммы были расставлены вокруг стола. И посередине стола стоял чертовски высокий торт, покрытый глазурью из сливочных завитков. По бокам он был украшен россыпью крошечных серебряных шариков, темно-фиолетовыми завитками глазури, а вокруг тонкими художественными завитушками и крошечными черными кружочками. В довершение всего — необычным, замысловатым почерком Дасти, со множеством завитушек, было написано наверху: «С Днем рождения, Рис».

Господи, если бы он купил этот торт, ему пришлось бы заплатить небольшое состояние. И если бы это было хоть вполовину так вкусно, как выглядело, это было бы чертовски великолепно.

Полтора часа спустя он понял, что торт на вкус и вполовину не так хорош, как выглядел.

Он был гораздо вкуснее.

Дасти не лгала. Его женщина умела делать торты.

Примерно через полсекунды, как он вошел в комнату и еще осознал не все произошедшие изменения, услышал, как Кларисса закричала: «Торт состоит из пяти слоев! Пяти! Каждый разрезаем пополам, получается десять! Наполненных глазурью!»

Он посмотрел на дочь, так давно не видел ее такой возбужденной и радостной, не слышал ее звонкого голоса, не видел неподдельного счастливого света в ее глазах, что не понял, чего хотел больше. Обнять ее. Или отвести Дасти к пруду и отблагодарить.

Он обнял дочь.

Затем одарил свою женщину взглядом, в котором сквозило обещание.

Она не пропустила его взгляд и не стала скрывать, что ей понравился его взгляд.

Затем Дасти отвела Ноу на кухню, чтобы разобраться с едой, которую нужно разогреть, а Кларисса взяла его за руку и повела по комнате, рассказывая ему о своем дне с Дасти.

Эта информация включала в себя, почему ее макияж оказался другим. Потому что его сделала Дасти.

Он не мог сказать, что ему вообще нравился на ней макияж. Он также не мог сказать об этом своей дочери.

Рис разрешили краситься, когда ей исполнилось четырнадцать. Ее ранние усилия были не самыми сильными, что означало, что она училась сама, мать не советовала, что делать и как. К счастью, в конце концов она поняла всю хитрость — выбрав правильный путь.

Он был парнем, но понял из того, что рассказывала Рис и макияже, понял, что сидеть с женщиной, обладающей красотой Дасти, делающей макияж — это удовольствие для девочки-подростка.