Икар
Шрифт:
Спрыгнув на землю и увидев, в каком положении оказался «Бристоль-Пипер», Джон МакКрэкен в растерянности спросил:
— И как вы думаете отсюда выбраться?
— Пока не знаю. — Ответ пилота только усилил его тревогу. — Но если в верховьях прошел дождь, уровень воды поднимется, подхватив самолет, и тогда нам не придется беспокоиться о взлете. — Американец вновь ему подмигнул, пожимая плечами. — А если завтра самолет останется на том же месте, тогда и будем решать проблему.
— Вы всегда так действуете?
Джимми Эйнджел, который растянулся на песке и собирался закурить свою замусоленную
— А как вы хотите, чтобы я действовал? — поинтересовался он. — Возможно, наступит такой день, когда в большинстве городов мира построят посадочные полосы — с заправками, как для автомобилей. — Он прищелкнул языком, вероятно желая показать, что сам не верит, что так будет. — Но в наше время, — добавил он, — всякий раз, когда поднимаешься в воздух, ты должен ясно осознавать, что, может статься, не сумеешь приземлиться, а если приземлишься, возможно, тебе больше не удастся подняться. Таковы правила игры, и либо ты их принимаешь, либо сидишь дома.
— И вы их приняли?
— Всей душой и без колебаний! Во время мира и во время войны; в хорошую погоду и в ненастье; в горах, сельве или пустыне… — Он весело улыбнулся. — Помню, однажды полковник Лоуренс [37] бросил нас на турок, когда уже начиналась песчаная буря. Бог мой! В жизни не глотал столько пыли. — Он с отвращением сплюнул. — Целую неделю все, что я брал в рот, отдавало землей.
— Вы лично знакомы с полковником Лоуренсом? — удивился шотландец.
37
Лоуренс, Томас Эдуард (1888–1935) — британский военный деятель, специалист по Ближнему Востоку, писатель и археолог, более известный как Лоуренс Аравийский. Во время Первой мировой войны возглавлял арабское антитурецкое восстание.
— Я пять месяцев служил под его началом.
— И какой он?
— Со странностями… — ответил летчик. — Вроде мужик мужиком, однако часто казалось, что одной пары яиц ему слишком мало. Чуть кто-то зазевался — а полковник уже поставил его на карачки «лицом к Мекке».
— Вы хотите сказать, что у него извращенные наклонности?
— Да уж, извращался он всяко: кого к стене, кого к двери, — когда ему приспичит.
— Но ведь в Англии его считают героем!.. — возмутился МакКрэкен. — Величают Лоуренсом Аравийским, Повелителем Пустыни.
— Этого никто не отрицает, — согласился собеседник. — Мужик он крутой. Беда только в том, что мужское достоинство не дает ему покоя.
— Какое разочарование!
— Почему же? — хмыкнул американец. — Его послали в пустыню трахать турок, и он действительно так или иначе потрахал их немало.
— Вы ничего не воспринимаете серьезно.
— И слава богу! — парировал Эйнджел. — Представляете, если бы я серьезно отнесся к тому, что сижу тут посреди реки, в которой того и жди поднимется вода, неподалеку, возможно, рыщут дикари, готовясь съесть меня на полдник, а один шотландец, который клянется, будто знает, где в этих диких краях спрятано сказочное сокровище, составляет мне компанию. — Он вновь засмеялся. — Можно было бы с ума сойти, верно?
— Вы
— Вот так-то!.. Сожалею, что открыл вам глаза на вашего кумира, но этому — открывать глаза людям — он посвятил большую часть своего времени, что вовсе не мешает вам и дальше им восхищаться. Он великий полководец и единственный человек из тех, кого я знал, кто не теряет самообладания, когда снаряды рвутся в трех метрах. Порой мне кажется, что в конце войны ему хотелось, чтобы его убили.
— Откуда у вас такая нелепая мысль? — живо поинтересовался шотландец.
— Понял по его поведению. Он потерял интерес ко всему, словно понимал, что с наступлением мира больше не будет Лоуренсом Аравийским, который знался с королями и принцами, и превратится в простого отставника, бывшего полковника, рыщущего по лондонскому Сохо в поисках сговорчивых мальчиков. О нем ведь и правда уже почти перестали говорить. Не помню, кто сказал: «Война пожирает трусов, мир — героев», но зачастую это так и есть.
— Вот вы во время войны были героем, а я что-то не вижу, чтобы мир вас проглотил, — заметил МакКрэкен. — Все по-прежнему считают вас Королем Неба.
— Ну, не таким уж я был героем и не такой уж я «король». Просто не сумел адаптироваться и предпочитаю взирать на мир сверху — возможно, потому что здесь, внизу, он кажется мне слишком сложным. — Он показал трубкой на реку. — И раз уж речь зашла о сложностях… боюсь, вода начала прибывать.
— Шутите!
— Это вы реке скажите. Десять минут назад вода не доходила до этой ветки, а сейчас она уже плавает.
— И что мы можем сделать?
— Ничего.
— Ничего? — возмутился пассажир.
— Именно! — настаивал американец. — Это как раз тот случай, когда пилот не в силах что-то сделать, ему остается только принять все, как есть. Если ты решил летать, то должен сознавать, что тобой всегда будут управлять стихии. — Он сокрушенно развел руками. — Если реке вздумалось унести самолет… пускай уносит! Главное, сохранить свою шкуру и копить деньги на новый самолет.
— Странная философия для человека действия!
— Послушайте… — не выдержал собеседник. — Однажды недалеко от Вердена мне навстречу вылетели шесть «Фоккеров», которыми управляли новички. Я понял, что способен сбить двоих, может, троих из них, но в итоге они меня разделают под орех. Я бросился в пике, кое-как приземлился и побежал прятаться в окоп. Эти мерзавцы превратили мой самолет в кучу пепла, однако через месяц мы на пару с Бобом Моррисоном с ними разобрались. А как поступили бы вы?
— Кинулся бы в окоп.
— То-то же! Так что сидите и наблюдайте за тем, как уровень воды поднимается, и молите Бога, чтобы не больше, чем на пару метров.
Вечерело, с запада надвигались новые тучи, вдали сверкали молнии, за которыми с рабской покорностью следовали раскаты грома, и великолепная сельва по берегам реки быстро утратила свои яркие краски и превратилась в серое пятно, которое даже не выделялось на сером, более пепельном, фоне сумрачного неба.
Великая Саванна казалась унылой и печальной, как никогда.
Далекие тепуи оказались стертыми с горизонта низкими ватными облаками.
Белые цапли и красные ибисы дремали среди жасминов и водяных лилий.