Илион
Шрифт:
Возможно, вы представляете себе ставку Ахилла в виде этакой палатки для ночевок на заднем дворе. Так вот, быстроногий сын Пелея обитает в огромном шатре из парусины, не менее пестром и сложном по устройству, чем цирковой… Что-то мне вдруг отчетливо припомнился бродячий цирк из детства; вот так обрывки прошлого и проникают в разум обезличенного профессора Хокенберри.
Вокруг ставки вождя, как и по всему ахейскому лагерю, вперемешку теснятся мелкие палатки, озаренные бивачными кострами. Кое-кто из верных Ахиллу мирмидонцев пакует вещички, готовясь к отплытию,
Одий и Эврибат возвещают о нашем прибытии капитану стражников; личная охрана Пелида настороженно сопровождает нас во внутренний лагерь. Оставив побережье позади, взбираемся вверх по склону, на котором поселился быстроногий. Проходя под пологом, Большой Аякс пригибает шею; менее рослый Одиссей шагает не склоняя головы. Обернувшись ко мне, Лаэртид указывает на место в прихожей. Отсюда, конечно, удобно и видеть, и слышать все, что происходит в покоях, но только не принимать участие в событиях.
Мужеубийца, в точности по книжке, развлекает себя игрой на лире и эпической песней об античных героях и событиях, не сильно разнящихся от «Илиады». (Серебряный инструмент, как мне известно, – военный трофей, приобретенный в Фивах, в доме убитого Ахиллесом Гетиона, отца Андромахи; маленькой девочкой будущая супруга Гектора качала кукол у домашнего очага под звуки именно этой лиры.) Напротив восседает ближайший друг хозяина Патрокл и выжидает своей очереди исполнить несколько строчек.
Увидев гостей, Пелид прекращает щипать струны и удивленно поднимается. Патрокл, сын Менетия, так же почтительно встает с места.
– Какие люди! – восклицает Ахилл. – Видишь, – обращается он к товарищу, – нас навестили истинные друзья. Видно, крепко припекло. Хоть и сердит я на ахейцев, но среди них вы мне, право, милее всех.
С этими словами он проводит вошедших и усаживает на мягкие кресла, устланные пурпурными коврами.
– Прошу тебя, Менетид, неси чашу побольше… Правильно, мехи клади сюда… Сейчас намешаем цельного вина. Кубок для каждого из дорогих гостей! Ибо самые близкие люди собрались нынче под моим кровом.
Патрокл подвигает колоду для рубки мяса к огню, выкладывает на ней спины овцы и тучного барашка, бросает рядом лоснящийся салом окорок кабаньей туши. Автомедон, общий друг и возница обоих хозяев, держит огромные ломти, пока Ахиллес рассекает их на порции, посыпает солью и нанизывает на вертел. Менетид раздувает пламя, затем разгребает угли и ставит мясо в самую жаркую часть очага, предварительно посолив каждый кусок еще раз.
Наблюдая за потрясающе учтивой церемонией античного гостеприимства, я вдруг осознаю, что голоден как волк. Рот наполняется обильной слюной, и если бы сейчас мне все-таки дали слово, даже под страхом смерти я не вымолвил бы ни единого членораздельного звука.
Будто услышав урчание моего желудка, Пелид заглядывает в прихожую и застывает от изумления.
– Феникс! Любимый наставник, благородный конеборец! А я-то думал, ты прикован к постели. Входи, входи!
Молодой
– Присаживайся, милый Аменторид, – уговаривает старца бывший ученик.
Однако мои подушки устилает алый, а не пурпурный ковер, да и место выбрано подальше от беседующих: Ахиллес не забывает старых друзей, но протокол соблюдает строго.
Патрокл приносит плетеные корзины с горячим хлебом, тем временем Пелид снимает говядину с вертела и раскладывает дымящиеся порции по деревянным тарелкам.
– Воздадим жертвы богам. – Ахилл кивает товарищу, и тот бросает кусочки еды в очаг. – А теперь начнем.
Не дожидаясь второго приглашения, мы накидываемся на хлеб, вино и мясо. Пока я с наслаждением пережевываю вкусную, ароматную снедь, разум напряженно работает. Как же добиться позволения выступить? Ведь это может повлиять на жизни всех людей, не говоря уже о богах!.. Час назад затея выглядела проще некуда. Кто же знал, что Одиссей не купится на хитрость?
Кстати, ему скоро говорить. По ходу поэмы именно он предлагает Пелееву сыну щедрые подношения Агамемнона, на что Ахиллес разражается самой мощной и красивой речью во всей «Илиаде» (так, во всяком случае, утверждалось в моих лекциях). Но затем-то следует долгий монолог Феникса, искусно сотканный из трех частей: сперва описание собственной жизни, потом притча о молитвах – «дщерях смиренных великого Зевса», и под конец иносказание о Мелеагре – мифическом герое, который слишком долго ждал, не принимая даров умилостивления и не вступаясь за гибнущих товарищей.
В целом это самая продуманная и увлекательная речь из тех, что произносят послы в песни девятой. Гомер заверял читателя, будто увещевания старого мирмидонца растрогали сердце гневного Пелида, твердо намеренного отплыть сегодня же ночью. К тому времени, пока слово дойдет до Аякса, сын богини Фетиды должен смягчиться, пообещать, что останется на берегу посмотреть, как пойдет сражение, и в случае необходимости спасти от нашествия троянцев хотя бы собственные суда.
Я ведь на что рассчитывал? Отбарабанить на память роль Феникса, а там потихоньку отклониться от темы, как бы ненароком вплести собственные мотивы. И вот вам, пожалуйста, – Одиссей грозно хмурит брови, прозрачно намекая, чтобы я оставил всякую надежду.
Хотя, если вдуматься, потеря невелика. Пусть даже Лаэртид снизойдет до немощного старца – как же я не учел, сколько видеопрудов транслируют нашу встречу в прямом эфире! Если Пелид примет взятку, вняв силе убеждения, дарованной Одиссею свыше, Гектору несдобровать: Ахилл сам по себе – армия из одного солдата. Беседа – чуть ли не важнейшая в «Илиаде», даром что об этом ведомо только Зевсу! Вмешиваться никто не станет, памятуя недавнюю внушительную сцену, разыгравшуюся в Великом Зале Собраний. Но, с другой стороны, приказ Громовержца должен был еще сильнее разжечь любопытство Олимпийцев, а значит…