Иллюстратор
Шрифт:
– Посмотри, любезный господин, это травка, чувствуешь аромат? Она помогает от бессонницы… можешь оставить ее себе, если пожелаешь.
– Дай-ка я сам, – бесцеремонно прервал Сагду Хранитель, выхватывая у него рюкзак и второпях открывая.
Но едва он заглянул внутрь, как лицо его исказила гримаса отвращения, округлившиеся глаза-блюдца в неподдельном ужасе уставились на Сагду.
«Вот и конец», – подумал тот, тщетно взывая к глухонемому куполу стального небосвода.
– Фу, что за мерзостная пакость?! – воскликнул Хранитель, тут же потянулся к висевшему на шее свистку и что есть мочи принялся отчаянно дуть в него.
Пространство
И подмога не заставила себя долго ждать: напарники прибыли молниеносно, заломили обреченному нарушителю руки за спину и повели через центр города на окраину, противоположную той, куда он прибыл. Сквозь густой туман, вверх по узкой тропинке между отвесных скал, к высокой конусообразной башне, где располагалась городская тюрьма.
Глава 2. Чужая земля
Я не помню, сколько времени находился в заключении, когда дверь камеры с лязгом распахнулась и на шершавый каменный пол стражи швырнули тело. От холода и сырости, сопровождаемых нескончаемым гулом ветра за окном на самом верху тюремной башни, съедаемый одиночеством в объятиях мрака, я успел потерять счет времени. Но я был в сознании и пока не утратил способность воспринимать происходящее.
Я урывками воссоздавал в памяти события из недавнего прошлого: о том, как оказался совсем не в том месте, куда должен был попасть; как округлились от удивления глаза стражей этого Королевства – Хранителей, для которых я будто вырос из-под земли или свалился с неба (это уж как кому угодно); я помнил руки, которые волокли меня по узким улицам, а затем вверх по каменистой тропе, сквозь давящую тьму незнакомого мне, чужого, отторгающего безысходностью, витающей в воздухе, мира, в эту сырую затхлую темницу.
Пока меня, обессиленного и абсолютно дезориентированного, волокли, сквозь приоткрытые веки я старался разглядеть местность, которая, как ни печально, была далека от той, что я ожидал увидеть. Первое, что бросалось в глаза, а если быть точным, вызывало желание их закрыть, – это беспросветный тотальный мрак: не рассеивающиеся сумерки, свинцовое небо, туманные пряди седых облаков, плотным давящим сгустком нависающие над головой, ниспадающие извилистыми нитями к земле и расходящиеся по ней сероватыми кольцами. Мгновениями взору представали остроконечные вершины каменных башен с чередой узких решетчатых полуарок; башни уходили ввысь в стремлении пронзить острыми линиями стальной небосвод. Рядом соседствовали небольшие кирпичные строения, откуда исходили разнообразные запахи: жареного мяса, лука, овощей, специй, бог знает чего еще; и не везде ароматы были свежие, но неизменно резкие, что в сочетании с удушливой влагой и смрадом немытых улиц вызывало дурноту.
Мимоходом мелькали чьи-то лица, блуждающие будто в тумане, сплошняком серые, невзрачные, под стать окружающему пейзажу, будто вытесанные из камня, застывшие и одинаковые в своем безразличии ко всему сущему. До слуха доносились шаги, ритмичные и звонкие под ударами сапог моих провожатых, а другие – шаркающие, хлюпающие, постепенно отдаляющиеся.
«Пангея… – так называется это место», – пришло на ум неизвестно откуда. Это место странное, и странность эта не была связана ни с серым пейзажем, ни с гнетущем безмолвием камней, ни с затхлой влагой, которой был пропитан застывший воздух, ни с мрачными силуэтами
Эти мысли донимали меня, а разгадка никак не приходила на ум. А мы тем временем добрались до подножия каменной башни, верх которой скрывал густой туман, и начали подъем по наружной винтовой лестнице, где нас ожидал подъемный механизм в виде громоздкой клетки, которую приводили в движение рычаги с закрепленными металлическими тросами.
Клетка закрылась. Устройство с грохотом тянуло вверх. Пронизывающий ветер обдавал холодом ворот промокшей от пота и уличной влаги рубахи, тело трясло от озноба, я чувствовал головокружение, тошнота подкатывала к горлу. Мучительное состояние нарастало, невыносимое в своей бесконечности.
Серебристые облака, мелькавшие сквозь прутья клетки, начали пропадать, расплываясь перед глазами, и вместе с ними все чувства начали истончаться, исчезая в безвременной пустоте, будто ничего и вовсе не было, даже теней… «А ведь вот она, странность, – подумал я, – здесь ничто не отбрасывает тени». В этом вместилище мрака не было даже теней… и меня уже тоже… не было…
Сознание возвращалось, а вместе с ним понимание того, что я совершил роковую ошибку, попав в совсем иной мир, и, возможно сейчас я нахожусь еще дальше от той, за которой следовал. Но главным ударом было то, что при переходе я лишился Кисти, без которой переход обратно или куда-либо еще невозможен.
Я вспомнил о Кьяре, моем милом создании; отрадно, что ей, в отличие от меня самого, удалось скрыться. Она не могла остаться там, откуда я пришел, ее природа – следовать за мной, я чувствовал, что она где-то здесь, и надеялся, что ей ничто не угрожает.
Дни тянулись за днями, но никто не пытался меня допросить и уж тем более никто не удосужился объяснить, в чем я провинился и за какие прегрешения меня держат в этой тюрьме. Складывалось впечатление, что обо мне вовсе забыли. Я бы полностью уверился в этом, если бы не Хранители, дежурившие снаружи и регулярно передававшие мне еду на железном подносе через узенькое отверстие в двери. Они проделывали это два раза в день, что стало для меня ориентиром в определении времени суток.
Хранителей, приносивших еду, я вскоре научился различать по голосам.
– Завтрак, смертник! – произносил утренний страж старческим скрипучим голосом, постоянно то чихая, то кашляя, и передавал поднос с кашей пресной, но вполне сносной.
Вечером приходил другой страж, значительно моложе первого, судя по звонкому бодрому голосу, и передавал тот же поднос, и тоже с кашей, мало чем отличавшейся от утренней, разве что вечерняя казалась более водянистой.
Иногда мне удавалось подслушать разговоры стражей за дверью.
– Не пойму, почему этого юнца здесь так долго держат, – ворчал чахоточный, – корми его еще…
– Говорят, кто-то важный имеет к нему интерес, – отвечал молодой.
– Знаю я этот интерес, – усмехался чахоточный. – Из Цитадели, не иначе как… Тогда будет лучше для него, если он раньше сдохнет сам от здешней стряпни. Нежный уж больно. Беленький, чистенький, никогда таких не видал, словно с картинки. Тьфу!
– И странный, молчит все время, ни «здрасьте», ни «спасибо», вопросов не задает, да и не ноет совсем, будто неживой.