Иллюстратор
Шрифт:
Следуя в глубь леса, я начинал ощущать голоса в моей голове, вначале шепчущие, но затем, по мере продвижения, все более отчетливые и громкие. «Остановись…» – шептали они. «Остановись…» – вторили друг другу. Отдаваясь в голове, голоса эти конечно же не принадлежали человеку. То были духи, которые предупреждали, предостерегали, угрожали незваному визитеру их владений. Чем дальше я петлял лесной тропой, тем пронзительнее и несноснее вгрызалось шипение в мой разум. Но все же рациональное начало во мне брало верх над суеверным страхом, и я внушил себе мысль о нереальности угроз этих бесплотных существ, в то время как реальность недугов моих больных сомнений не вызывала. Я противопоставил
Однажды по дурости я взял на охоту своего девятилетнего сына Чонгу. Он так просил, а я не мог ему ни в чем отказать. Его несчастная мать умерла при родах, и он был для меня всем – единственным родным и по-настоящему дорогим человеком на этой треклятой земле.
Мы подошли к Проклятому лесу на рассвете. Я доверил Чонге нести полотняный мешок, куда собирался положить пойманных гадов. Всю дорогу Чонга, всегда словоохотливый и разговорчивый, молчал. Но я был сосредоточен на деле и не обратил на это должного внимания.
При приближении к болоту мы заметили змею, необычную, странного красно-оранжевого окраса и вдвое больше обитателей местных болот – гадюк. Помедлив секунду, я беззвучно подошел к рептилии и быстрым отточенным движением прижал ее голову к земле специальным крюком, затем схватил пальцами чуть ниже головы, надежно зафиксировав.
Отбросив крюк за ненадобностью, позвал сына, чтобы он передал мне мешок. Но лишь шелест листвы на верхушках деревьев был мне ответом – шелест, показавшийся вдруг зловещим, пугающим, отчего разом заледенело сердце. Стоя со змеей в руках, я резко обернулся и вздрогнул – Чонга стоял прямо передо мной с остекленевшими глазами, зажав в руке камень. Не успел я опомниться, как сын – моя плоть и кровь – замахнулся для удара. Инстинктивно уклоняясь, я разжал пальцы, фиксировавшие змею, и она тут же выскользнула. Извиваясь в молниеносном броске, змея прыгнула на мальчика, который как раз в тот самый миг очнулся от дурмана, но, не успев понять, что натворил и осознать происходящее, продолжал стоять как истукан, не предпринимая попыток отстраниться или противостоять нападению. Смертоносным жалом мерзкая тварь вцепилась ему в руку и тут же отскочила, скрывшись в высокой траве.
Все произошло в считаные мгновения. Чонга даже не успел вскрикнуть. Я бросился к нему, схватил раненую руку, впился в нее зубами, пытаясь отсосать яд, и даже подумал, что мне удалось, поскольку Чонгу ничто не беспокоило, кроме часто бьющегося сердца: «От испуга, – думал я, – от испуга».
Держась за руки, мы двинулись домой. По дороге сын начал просить прощения:
«Папа, я не знаю, как так вышло, это был не я, я впустил его в себя. Он заговорил со мной, во мне, как только мы вошли в лес… Он о чем-то предупреждал… шепотом, потом громче… потом я ничего не помню. Прости!»
На половине пути Чонга вдруг зарыдал со словами: «Папа, я не чувствую руку!»
Онемение – признак интоксикации змеиным ядом. Для лекаря, работающего со змеями, это было так же очевидно, как и то, что я слишком рано успокоился.
Дома имелся запас противоядий, и, как только мы переступили порог нашей избы, Чонга принял антидот. Но время шло, а облегчение не наступало, онемение продолжило распространяться. Противоядие, эффективное от гадюк, перед ядом этой твари оказалось бессильно. Оставалось последнее – седлать соседскую лошадь и гнать что есть мочи к королевским
Распустив всех пациентов, я молнией добежал до соседского дома, одолжив лошадь, взобрался на нее, сына посадил перед собой, и поскакал.
Путь лежал через ненавистный Проклятый лес, где я тщетно пытался заглушить шипящие голоса призрачного мира. «Оттсступисссь… его не сспасстиии…» – вторили они, снова и снова без спроса вторгаясь в сознание. Но я мчал и мчал, гонимый надеждой и потоками ветра, и, насколько хватало воли, гнал докучливых гостей из своей головы.
Минули почти сутки с того момента, как я пробрался через Проклятый лес, и вот наконец передо мной в темном отражении озерной глади предстал королевский замок с множеством башен из мрамора цвета запекшейся крови. Цитадель кудесничества располагалась ниже по склону, отделенная от замка глубокой расщелиной с перекинутым через нее узким бревенчатым мостом.
Привязав лошадь у коновязи неподалеку от моста, я с сыном на руках вошел на территорию. Дежурившие у ворот стражи не препятствовали – просители часто наведывались в Цитадель.
По холодным коридорам крепости страж провел нас к жрецу по имени Бама в небольшую, слабо освещенную келью, крайне скромно обставленную, практически лишенную мебели, с единственным зарешеченным окошком, которое почти вплотную примыкало к потолочному своду.
Бама, как и все жрецы, был выбрит наголо и облачен в просторную красную хламиду; сквозь тонкую кожу лица просвечивали острые скулы, а костяшки длинных пальцев при каждом движении издавали неприятный хруст. Выражение его морщинистого лица было неопределенно: оно могло равно означать как сочувствие, так и презрение.
Он принялся задавать разнообразные и нелепые, по моему разумению, вопросы обо мне, моем ремесле. Спросил также, единственный ли у меня сын. А тем временем Чонга, покинутый всеми, лежал на циновке, конечности его к тому моменту полностью онемели. С каждым ударом часов королевской башни его шансы на жизнь уменьшались, и с каждым ударом часов в такт ударам моего сердца нарастала гнетущая безысходность, подогреваемая нетерпением и раздражением.
Неторопливая, размеренная речь жреца казалась убивающе медленной – настолько, что я, потеряв остатки самообладания, пал ниц к полам его длинной одежды и, теребя красную ткань, стал молить с криком, надрывно:
«Сжалься, любезный жрец! Если есть у тебя противоядие? Коли знаешь ты, как вывести дрянь из моего сына, просто дай мне средство, которое поможет! Не рви душу бесполезным словом! Открой же глаза свои и взгляни – мой сын вот-вот умрет! Он и так едва дышит!»
«Пусти! – повелел жрец тем же бесстрастным тоном. – Мне придется тебя оставить ненадолго».
Но я не отпускал, крепко сжимая полы его хламиды.
«Ты обезумел от горя! Пусти!» – Бама дернул на себя край одежды, стараясь освободиться, но безуспешно.
В этот момент дверь кельи слегка приоткрылась. Сначала показалась тонкая рука в черной перчатке, опирающаяся на дубовую трость, что отливала темно-красным оттенком. Потом в келью, тяжело ступая, прошаркала старуха, сгорбленная, с головы до ног в черном одеянии; лицо ее облегало нечто похожее на кольчужную сетку того же черного цвета, за которой видны были одни глаза.
«Да, – прошелестела старуха, – он обезумел от горя!» – и зашлась гортанным кашляющим смехом.
И даже в шепоте ее, еле слышном, в столь неуместном и оттого диком и мерзко звучащем смехе безошибочно улавливались ноты вседозволенности, присущие лишь обладателям безграничной власти. Без сомнений, передо мной стояла сама Королева Фрея.