Иллюзион
Шрифт:
Шелест подошел к окну, скинув верхнюю куртку и оставшись в белой футболке и спортивных брюках, поглядел на мглистые сумерки. Из окна была видна Останкинская башня — она протянулась, как пуповина, соединяющая небо и землю. Этакий суставчатый стебель, окольцованный светящимися обручами, спускается на землю из разлитого в облачном мареве светящегося пятна — отражения света верхних, скрытых туманом, этажей башни.
Оторвавшись от созерцания, Шелест вытащил из груды старинного клинкового оружия, лежавшего на куске брезента, китайский цзянь. И начал выполнять упражнения с мечом, пластично
— Похоже, ты много лет отдал изучению единоборств, — сказал я. — И наверное, занимался у лучших мастеров. Скажи, чего ты достиг в результате этого?
Шелест ответил не сразу. Он закончил упражнение и уселся на пол, положив меч рядом с собой.
— Я научился разделять разум и волю, — сказал он. — Научился управлять своими желаниями. Научился быть свободным от эмоций тогда, когда нужна решительность действий.
Он принял позу лотоса и, закрыв глаза, какое-то время молчал.
— А вообще все это ерунда, — сказал он. — Человек может быть полностью свободен внутри себя, только пройдя через самоотрицание. Только избавившись от собственного Я. Но тогда он уже не будет личностью. Иногда мне кажется, что я этого почти достиг. У меня почти не осталось ничего личного.
— Скажешь тоже! — усмехнулся я. — Поверь, осталось. Мне со стороны виднее. Но скажи, зачем ты затеял все это? Зачем ты борешься за то, чтобы освободить людей от Иллюзиона? Ты так не любишь виртуальную реальность?
— Дело не в том, что я люблю или не люблю. Просто я хочу дать другим людям такую же свободу, какой пользуюсь сам.
— Шелест — филантроп? — усмехнулся я. — Что-то непохоже, чтобы ты заботился о других людях.
— Забочусь? Вот уж нет. Я просто делаю то, что придает жизни смысл. В хождении по кругу смысла нет. В бесконечном самосовершенствовании смысла тоже нет, если ты не веришь в Бога и не ищешь нирваны. Был я там, кстати, — усмехнулся Шелест.
— В нирване?
— Вроде того. Я несколько лет провел в одном монастыре на Памире. И достиг околобуддического состояния, если можно так выразиться.
Его взгляд затуманился.
— И как там? — спросил я недоверчиво.
Шелест посмотрел на меня и чуть заметно улыбнулся.
— Тоскливо. Одиноко. Поболтать не с кем. Хоть иди в город и насильно делай из людей Будд, чтобы они составили тебе компанию. Бесконечность бездействия. Это не для меня.
Он ударил себя ладонью по колену, словно отрубая старые воспоминания.
— Так что я вижу смысл жизни конкретного человека и людей в целом в том, чтобы поднять все человечество на новую ступень развития. Ступенька сегодня, ступенька завтра, а в будущем, глядишь, найдутся мыслители поумнее нас с тобой, которые поймут, что к чему в этом странном мире. Такая вот позиция.
Я вздохнул, готовясь задать самый трудный вопрос.
— Почему ты отпустил Ершова? Зная, что он убьет себя?
— Я не делаю за людей их выбор, — покачал головой Шелест. —
Он дотронулся до моей руки, приглашая присесть рядом с ним.
— Закрой глаза.
Я повиновался. И спустя мгновение тьма расступилась. Я находился в стоящей посреди пылающего золотом и багрянцем осеннего леса деревянной беседке. Сквозь ажурную решетку были видны стволы деревьев в одеяниях из листьев, похожих на шелк, а землю устилал густой ковер опавшей листвы. Я почти физически чувствовал, как приятно гулять босиком по этому мягкому шуршащему покрывалу; ноги затекли от сидения на деревяшках, и я встал.
— Красиво здесь, правда? — спросил Шелест.
Он сидел рядом со мной.
— Да, — кивнул я. — Пройдусь немного.
Я вышел из беседки и понял, что вокруг падают листья. Они осыпались сверху мягким дождем, опускались на плечи и голову, ложились под ноги. И тихо шелестели.
— Падающие листья, — сказал Шелест. — Это самое красивое, что я когда-либо видел. Это смерть, несущая обещание новой жизни. Это грусть расставания и надежда на воскрешение. Это символ человеческой жизни. Мы надеемся на то, что нам никто не обещал, не подозревая, что в наших силах сделать мечту реальностью. Ведь пока листья падают, они свободны. Совершенно свободны.
Мы долго стояли там, в лесу, под падающими листьями. И хотя слов не было сказано, я понял, что именно было самым тяжелым для Шелеста. Он не верил. Не верил в Иллюзион и не верил в действительность; не верил, что генетическая революция принесет свободу человечеству; не верил в себя и не верил в других; не верил в то, что дело, за которое он боролся, способно победить, и не верил в саму необходимость верить. И каким же невероятно тяжелым должен был быть его путь, если на каждом шагу ему приходилось отыскивать в себе способность верить, убеждать себя в необходимости продолжать начатое дело! В этом смысле он был человеком — более чем кто-либо другой.
— Зачем это тебе, Шелест? Зачем ты все это затеял? — спросил я.
— Ты лучше спроси, почему я выбрал именно тебя.
Я промолчал.
— Ты знаешь? Догадываешься?
— Да, — кивнул я. — Ты бросил кости. Запустил генератор случайных чисел. И выпавший номер совпал с моим паспортом. Так?
— Почти. Я выбирал человека, которого было бы легче вытащить. И который носил бы твое имя. Дело в том, что одного моего друга звали Мирослав. Он погиб за наше дело. Как видишь, я не чужд сентиментальности.
— И все-таки, для чего ты меня вытащил?
— Мне нужен был человек, который бы верил в мои начинания еще меньше меня, — усмехнулся Шелест. — И который бы мог поверить в меня, оправдывая тем самым мою целеустремленность. Герой только тогда герой, когда рядом есть кто-то, кто считает его таковым. Скажи, ты помнишь нашу встречу с бандитами, которые перехватили курьера?
— Еще бы не помнить. Ты показал себя во всей красе, раскидав их как щенков. И эти гонки по ночным улицам, — я усмехнулся. — Это было здорово!