Имена
Шрифт:
Анфиса повернулась и посмотрела на парней, сидящих за ее спиной. И Саша быстро поднял большой палец правой руки вверх и широко улыбнулся. Какое-то мгновение она смотрела на него, ничего не понимая. Потом громко рассмеялась и сказала:
– Да не он! Это не мой па-а-аарень. Он мой у-у-ченик. Стажер. Понимаешь? Ильюшка будущий парикмахер. И он сейчас на практике, - Анфиса так смеялась, что слова давались ее с трудом. И Саша, неожиданного для себя самого, тоже стал смеяться. А все остальные, включая Илью, только глупо улыбались, потому что они совсем ничего не поняли.
Саше был двадцать один год. С шестнадцати лет он сам зарабатывал и жил отдельно от родителей. Только иногда, когда точно знал, что отца не было дома, звонил маме. И она все время плакала, когда он звонил. Это была еще одна причина, по
С отцом же отношения были отвратительны. Когда Саше было пять лет, он жестоко избил его за то, что тот надел мамино платье и рассматривал себя в зеркале. После того случая Саша больше не надевал женскую одежду.
Мальчик рос, и пропасть между отцом и сыном становилась все больше, и больше. Когда Саше исполнилось четырнадцать лет, драки с родителем стали повторяться слишком часто. Отец всегда побеждал. Лишь в день своего шестнадцатилетия, Саша одержал победу в очередной драке. Пьяного отца, с разбитым носом он оставил лежать возле дивана. Сам прошел в спальню. Квартира была маленькая, поэтому спрятаться было негде. Как он и ожидал, на спальной кровати сидела мама и плакала. "Прости меня мама, - сказал он тогда.
– Я не могу больше здесь жить. Он никогда не примет меня таким, какой я есть. Ему не нужен сын-голубой. Я не хочу и не могу здесь жить... Ты только не плачь, мама. Мамочка, ты только не плачь! Со мной все будет хорошо. Я обещаю тебе." В ответ мама кивала головой, а в короткие промежутки между кивками всхлипывала. Саша собрал свои вещи. Не все, конечно. Самые ему дорогие: открытка на день рождения от мамы, статуэтка девочки-Ангелочка, которую подарила Анфиса, старая детская книжка Михаила Герчика "Ветер рвет паутину". Кое-что из одежды. Достал конверт с деньгами, которые удалось скопить за свои шестнадцать лет. Он прятал их между IV и V томами собрания сочинений Льва Толстого. Саша думал, что за остальными вещами вернется позже, но так за ними никогда и не вернулся. На прощание он поцеловал маму в соленое от слез лицо. Оглядел в последний раз на комнату. И ушел.
Когда Саше исполнилось пятнадцать, а Анфисе четырнадцать они стали первыми мужчиной и женщиной друг для друга.
Как и многих других детей их отправляли в летние пионерские лагеря. В один теплых солнечных дней, где-то в середине смены, вместо того, чтобы вернуться в корпус на тихий час после обеда, они спрятались в зарослях высокой зеленой травы на берегу местной речки. Когда голоса детей и вожатых стихли, Саша и Анфиса еще долго лежали и смотрели друг на друга. Потом Анфиса села "по-турецки" и стала раздеваться.
Саша смотрел на нее. Она сидела перед ним почти обнаженная. На ней остались только тонкие трусики, не способные ничего скрыть.
– Ты уверена, что это правильно?
– спросил он.
– Мы ведь умрем?
– Да. Наверное.
– Тогда уверена.
Саша не сделал ни одного движения.
– Не бойся, - сказала Анфиса, и провела ладонью по его щеке. Кожа напоминала бархат.
– Я не боюсь. Просто... Ты же знаешь, мне не нравятся девушки... в этом смысле. Я не смогу тебе ничего дать... В смысле, того тепла, которое...
– Неправда, - Анфиса прикрыла его рот ладонью.
Она помогла ему сесть и сняла с него рубашку. Потом снова уложила его на спину, и поцеловала плоский сосок. Саша закрыл глаза. Анфиса расстегнула молнию на его джинсах и стянула их вместе с голубыми детским трусиками так, что Саша остался в носках и расстегнутой рубашке. Его, еще не достаточно сильно покрывшийся жесткими волосами, член подрагивал с определенной периодичностью. Анфиса неуверенно обхватила его рукой и поцеловала. Все Сашино тело вздрогнуло, а изо рта вырвался сдавленный стон удовольствия. Заметив это маленькая женщина улыбнулась и взяла в рот головку Сашиного члена. Она ощутила солоноватый привкус во рту, но это ее не остановило. Поиграв так немного, Анфиса освободила "маленького Сашу", сняла свои трусики и попыталась сесть сверху. Это оказалось не так просто - Сашин член никак не хотел попадать во влагалище Анфисы. Наконец это произошло. Почти сразу же Анфиса почувствовала резкую боль, а потом что-то потекло по ее левой ноге тоненькая струйка крови. Анфиса стерла
А она улыбалась, словно ей действительно было хорошо...
Уже целый месяц Саша и Анфиса жили вместе. Часы показывали начало первого ночи, а они, словно две подружки, сидели друг напротив друга на кухне, и пили чай.
– Знаешь, чего бы мне хотелось?
– сказал Саша.
– Чего?
– спросила Анфиса.
– Хотя бы на шесть дней остаться в пустой квартире, где была бы всего одна кровать, один стол и один стул. Я бы застелили постель белоснежными простынями. Знаешь, такими, которые так сильно накрахмалены, что хрустят. И даже кажется, что они вот-вот поломаются. А потом бы голый лежал на постели, раскинув руки в стороны, словно птица, и смотрел в потолок. Набравшись сил, я бы вставал, надевал джинсы и майку... Нет-нет! Рубашку. Прямо на голое тело. Без белья. С босыми ногами садился за стол, и писал бы дешевой шариковой ручкой на старой, пожелтевшей от времени бумаге, книги.
Анфиса насупилась.
– Я мешаю тебе?
– спросила она, после короткой паузы.
– В смысле?
– от удивления Саша чуть не поперхнулся чаем.
– Я мешаю тебе?
– повторила свой вопрос Анфиса и поставила чашку на стол.
Саша все понял. Он улыбнулся. Встал. Подошел к Анфисе сзади и нежно обнял ее.
– Глупая. Ты никогда не будешь мне мешать. Я же люблю тебя. Разве ты можешь мне мешать?
– Тогда зачем тебе пустая квартира?
– внутри Анфиса давно перестала дуться, но, как и все женщины, знающие себе цену, виду не показывала.
– Ты хочешь привести мальчика? Потому что если так, то тебе достаточно просто сказать мне. Мы же договорились, что...
– Если бы я хотел привести мальчика, я бы так тебе и сказал. Пустая квартира - это как образ. Ты же знаешь, что я очень хочу написать книгу. Только у меня все равно ничего не выйдет. Во мне нет ни грамма таланта. Все, что я умею - это подставлять красивым парням мою задницу. А, получив это они меня бросают...
Анфиса повернулась к Саше лицом.
– Глупый. Если бы ты начал писать, я уверена, у тебя бы все получилось. Ты ведь Маленький Будда.
– Анфиса любила так называть Сашу, потому что действительно считала особенным.
– А то, что тебя бросают твои парни - это всего лишь потому, что они идиоты. Ну, посмотри на себя! Ты же мечта всех девушек. Я не говорю уже о геях.
Анфиса улыбнулась.
– Ты единственная женщина, которой я сам бы хотел быть, - заключил Саша.
– Дурак!
– рассмеялась в ответ Анфиса, и попыталась укусить Сашу за нос.
Они закончили пить чай, когда за окном светало.
[4]
После отчисления из института у Гоши появилось много свободного времени. Сначала он целыми днями читал книги. Точнее сказать, одну книжку "Преступление и наказание". Прочитав ее дважды, он решил занять себя еще чем-то. "Например, не плохо бы устроиться на работу, - подумал он". И уже через четыре дня Гоша работал в городской службе по уборке улиц. Ну, помните, ходили раньше по ночам мужчины и женщины в оранжевых жилетках с надписью "Чистый город" на спине, и приводили в порядок улицы, где каждый день шла борьба за выживание, в которой участвовал каждый из нас? Вы просыпались утром, принимали душ, чистили зубы. Потом, глядя в мерцающее голубоватым светом окно, стоящие в самом почетном углу квартиры, выпивали чашечку кофе. И даже не замечали, как в голове проскакивала мысль, что на улицах больше нет той грязи, которая была вчера вечером, когда вы заходили в подъезд. Что нет той вони, которая не давал вам дышать. Возможно, вы не замечали всего это, потому что ровно через пятнадцать минут улицы заполнялись такими же как вы. И уже не было времени размышлять над вопросами чистоты города. Надо было вновь, и вновь и принимать эстафетную палочку, чтобы успеть добежать до финиша и занять свой кусочек места под солнцем. Пусть даже если этот кусочек будет равен каким-нибудь пару квадратным метрам двухкомнатной квартиры в старой пятиэтажке, которую давно пора отправлять на снос.