Имитатор
Шрифт:
Не слишком ли далеко она зашла, подумала Эмма в тот момент. Главное тут – не перестараться. Густав поджал губы и поднялся.
– Можешь оставаться здесь, можешь общаться с кем хочешь. Это твоё дело – ты свободная женщина. Я же пойду и не стану тебе мешать. Что же касается хлюпиков и щенков…
Густав не договорил, а просто махнул рукой. Подхватил со спинки стула свой плащ и выбежал на улицу.
Теперь Эмма рассердилась по-настоящему: «Вот маленький негодяй – всё-таки оставил меня здесь одну!» Она огляделась по сторонам, поёжилась. Б'oльшую часть посетителей составляли мужчины в мятых пиджаках, многие из них даже не удосужились снять шляпы. Две сидевшие за соседним столиком девицы небрежно курили, пили пиво из высоких стаканов, время от времени бросая холодные взгляды на оставшуюся
– Уже уходите? – послышалось за спиной.
Эмма обернулась. Невысокий толстячок в тёмно-зелёном жилете и шляпе с обвислыми полями ловко опустился на стул, который ещё недавно занимал Густав. Эмма насупила брови и шагнула к выходу. Толстяк тут же встал и заградил ей дорогу.
– Да как вы смеете? – Эмма шарахнулась в сторону и хотела уже оттолкнуть наглеца. – И потрудитесь снять шляпу, раз находитесь в помещении и при этом разговариваете с женщиной.
– Успокойтесь же, фройляйн Шридер! Думаю, что будет лучше, если моя шляпа останется там, где она сейчас. – Толстяк сдвинул шляпу на затылок, сел на стул, который совсем недавно покинул Густав, и вытер потный лоб мятым платком. – Сядьте на своё место и не выводите меня – я сегодня не в духе и очень устал. К тому же вы привлекаете внимание.
– Что? – Эмма застыла и тоже опустилась на стул.
Откуда этот мерзавец знает её настоящую фамилию?
Сердце девушки бешено стучало. Незнакомец тем временем щёлкнул пальцами, подзывая разносчика. Пока ему не принесли пива, он молчал. Потом осушил кружку залпом и заявил:
– Да-да, милочка, я многое про вас знаю.
Эмма напряглась.
– Кто вы?
– Моё имя вам, милочка, знать совсем не обязательно. Я знаю ваше, и это главное.
– И что же вам обо мне известно? – Эмма пыталась собраться. – И перестаньте называть меня милочкой!
Толстяк противно рассмеялся.
– Да почти всё. Папаша вашего сбежавшего кавалера нанял меня покопаться в вашем прошлом, и я уж расстарался.
Эмма побледнела. Герр Лидке, отец Густава, решил узнать о ней всё! О боже – значит, он не собирается уступать мольбам сына и не хочет, чтобы они с Густавом поженились!
– Фамилию вы знаете. Что ещё вам удалось раскопать? – спросила Эмма сухо.
– Ваш отец – Курт Шридер – был перспективным молодым инженером из хорошей семьи. В молодости он часто посещал различные научные конференции и семинары, в том числе и за рубежом. Как-то раз, вернувшись из Будапешта, он сообщил близким, что приехал не один. Девушка была образованной и умела вести себя в обществе, но отец Курта был неумолим, совсем как мой работодатель. – Толстяк ехидно рассмеялся. – Как только папаша Шридер узнал, что матерью будущей невесты была женщина из венгерских цыган, он тут же заявил, что в его доме нет места для Унтерменш 4 . Сынок возмутился, нагрубил отцу и с позором был выдворен из дома вместе с красавицей-невестой. Молодой бунтарь заявил, что девушку не бросит, и в тот же день уволился с завода, на котором проработал без малого пять лет. После этого молодые переехали в Лейпциг, где жила бабка Курта по отцу. Та не стала возражать против свадьбы. Через год родились вы, милочка.
4
Термин у немецких национал-социалистов, обозначающий людей низших рас: евреев, цыган, славян.
– Да прекратите же…
Толстяк наконец-то снял свою ужасную шляпу, пригладил ладошкой сальные волосы и снова заговорил:
– Когда началась Первая мировая, Курт Шридер попал на фронт. Он пошёл служить простым солдатом и погиб при наступлении германской армии на Верден. Тогда вам было около семи. Вы остались с матерью и бабкой. Вы выросли и были уже вполне взрослой девицей, когда ваша мать по собственной глупости стала калекой.
Эмма подавила спазм, вытащила из сумочки платок и зажала его в руке.
Она плохо помнила отца. Ей говорили, что от него она унаследовала
Эмма была по-настоящему привязана к матери и очень сильно переживала, когда та, после прихода нацистов к власти, пытаясь спасти старинные книги от поругания в ходе одного из погромов, стала инвалидом. Небольшой городок на севере, в котором они жили, тоже охватила «коричневая чума». Мать Эммы работала в университетской библиотеке, и она не побоялась закрыть собой стеллажи, где хранились многочисленные тома, написанные Томасом Манном, Ремарком, Кестнером и самим Гейне. Парни из Sturmabteilung 5 ворвались внезапно. Мать Эммы пыталась протестовать. Если бы они знали о её цыганских корнях, женщина могла бы проститься с жизнью, а так…
5
.Штурмовые отряды, сокращённо СА. Военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии (нем.).
Удар кованым ботинком в область малого таза навсегда приковал женщину к постели. Почти год Эмма ухаживала за матерью, но потом та настояла, чтобы Эмма уехала из Лейпцига и перебралась к своей двоюродной тётке.
Толстяк продолжил:
– Потом вы сменили фамилию – не знаю, кто вам сделал документы, да это и не важно – и приехали в Берлин. Видимо, это тогда вы стали осветлять волосы, чтобы никому и в голову не пришло, что в вас течёт цыганская кровь. Кто заподозрит в её наличии такую красавицу, да ещё блондинку?
Эмма слушала молча, прекрасно помня, как бабка, провожая внучку в столицу, обещала ухаживать за матерью и посоветовала красить волосы в белый цвет. «С такими волосами и этими тёмными глазищами ты, несмотря на природную бледность, всё равно смахиваешь на цыганку, – говорила бабка, прощаясь и вручая девушке флакончик с какой-то краской. – Это перекись. Здесь у нас её достать довольно сложно, но в столице с этим у тебя не будет особых проблем. Лучше тебе стать блондинкой, девочка моя, и стать ею навсегда. Если хочешь преуспеть в этой жизни, не повторяй ошибок своих родителей».
В Берлине Эмма поселилась у тётки. Та приняла новоявленную родственницу не слишком-то любезно. Но, устав от постоянного одиночества, не выгнала на улицу. Эмма устроилась работать в военный госпиталь и поначалу переписывалась с бабкой, справлялась о здоровье больной матери, но вскоре письма просто перестали приходить. Когда началась война и возникли перебои с продуктами, тётка стала ещё больше срываться на непрошеной гостье. Поэтому, когда одна из подруг тётки предложила похлопотать перед дворецким полковника Зейлера, чтобы тот помог устроить Эмму горничной в особняк полковника, та поначалу сомневалась. Особенно она испугалась, когда узнала, что Хильберт фон Зейлер занимает должность заместителя начальника группы-2А второго отдела Абвера. Но потом подумала, что, работая на такое высокопоставленное лицо, она не будет подвергаться придиркам со стороны разного рода соглядатаев и шпионов. К тому же Абвер – ведь это не гестапо. Когда Эмма узнала, что ей будет предоставлена одна из комнат особняка, то последние сомнения исчезли. Слишком уж Эмму достала её придирчивая и сварливая тётка, как достали и окровавленные простыни, вонь и смрад военного госпиталя, в котором она работала со дня приезда в Берлин. Работа санитарки не для неё – она определённо заслуживает большего. Так и случилось.
Эмма хорошо помнила и тот день.
***
Как-то раз, когда в свой выходной Эмма решила посетить одни из берлинских скверов, там она повстречала двух своих старых знакомых. Обе девушки работали в том же самом госпитале, где раньше трудилась Эмма.
– Вот так встреча! – воскликнула одна из девушек, когда Эмма неторопливо проходила мимо небольшой решётчатой террасы, увитой завядшим плющом.
Высокая, с пышной рыжеватой шевелюрой и в чёрной шубке из стриженого мутона. Её звали Инга Кале. Она работала старшей медсестрой в отделе хирургии.