Император
Шрифт:
– Ты кто? – Пан Владислав грозно нахмурил брови. – Отвечай, иначе живо у меня огребешь на гостинцы!
– Уважаемый господин, я… я… – залопотал по-немецки приказчик.
– А-а-а, да ты немец! – ухмыльнулся рыцарь и, обернувшись к своей свите, бросил по-чешски: – В замок его. В подвал. Вдруг да пригодится и немец?
Король Венцель – или Вацлав, как его называли в Чехии, – покусывая усы, недоверчиво посматривал на Гуса. Этот проповедник свалился на голову внезапно, как осенний снег. Братец Сигизмунд, кажется, арестовал Гуса и имел все возможности объявить слишком уж вольного
– В Чехии – чехи должны быть главными, и вы, ваше величество, как законный чешский государь…
Нервно поправив мантию, король сморщился, как от зубной боли – Гус снова завел свою старую песню о чехах, о национальной церкви и всем таком прочем… что нынче вызывало явное одобрение съехавшихся на королевский совет панов! Ох, как они подкручивали усы, как грозно сверкали очами, как орали:
– Сигизмунд – проклятая собака!
– Да как он осмелился, подлый пес, нарушить данное почтенному профессору слово?
И дальше все в таком же духе, Вацлав даже был вынужден сделать им замечание:
– Ну, хватит ругаться уже. Хоть и не дружно мы живем, но Сигизмунд – все же брат мой младший.
– О, простите, государь!
Чешские рыцари дружно принялись извиняться, выражая свою полнейшую преданность. Это Вацлаву Люксембургу нравилось, как, впрочем, и Прага, и вся Богемия, где весь их род – род Люксембургов – воспринимался как династия законных властелинов. Ну еще бы – сколько лет уже!
Вацлава в Чехии уважали, и он это чувствовал. Уважали за смирный нрав и благообразность, за то, что король никогда и ничего не делал сгоряча, не подумав, за то, что, как никто иной, мог уладить противоречия и ссоры между всеми своими подданными, независимо от того, кто они были – немцы или чехи.
Вместе с тем Вацлав всегда осторожничал, может быть, даже слишком, отчего снискал в определенных кругах репутацию человека нерешительного и где-то даже безвольного. Неприятно было такое слышать, и все же король вовсе не считал нужным царствовать и управлять по-иному – силой, нахрапом, наглостью – как брат Сигизмунд. Что ж, на то он и младший братец.
Гус наконец-то закончил свою прерываемую многочисленными аплодисментами речь и, смиренно поклонившись монарху, сошел с трибуны.
– Ваше величество, – подойдя сзади, зашептал секретарь. – Велите ли зачитать послание?
Король нахмурился: присланное Сигизмундом дня три назад письмо было уж слишком ругательным и гневным, в нем досталось и старшему брату – за «нерешительность и трусость». Нехорошее, страшное письмо – оскорбительное для всех, здесь присутствующих. Зачитать его – значит, вызвать большую войну, а не зачитывать – вполне возможно, лишиться трона уже в самом ближайшем будущем. Что же, однако, делать-то, что? Лучше уж зачитать, да тем более, что рано или поздно содержание письма станет известно всем… если уже не стало. Так что лучше уж зачитать, от греха подальше, а там – будь что будет! Главное, умыть руки
Решив, Вацлав поднялся с трона – все разом затихли, рыцари опустились перед королем на колена.
– Брат мой, германский и венгерский король Зигмунд, прислал мне нынче письмо… – тихо промолвил правитель Богемии и Моравии. – В котором в самых гнусных и неподобающих выражениях требует выдачи профессора Гуса, магистра Иеронима Пражского, проповедника Николая из Дрездена и многих других.
По залу прошел возмущенный гул. Кто-то смачно выругался, ничуть не стесняясь присутствия королевской особы.
– Задницу от свиньи он получит, а не профессора!
Вацлав недовольно поднял глаза, разом уняв шум, и продолжал все тем же тихим и отстраненным голосом:
– В противном случае Зигмунд обещает утопить в крови всех сторонников Гуса… Как будто это он властелин Чехии, а вовсе не я! Кровопролития не будет!
Повысив голос, король взмахнул рукой – и гул одобрения прокатился по зале, затихнув под сводчатым потолком.
– Это письмо – оскорбление! – выкрикнул один из рыцарей. – Прямое оскорбление нашему государю и всем нам! Ужель мы будем молчать?
– Слава королю Вацлаву!!! Долой прихвостней Сигизмунда!!! Долой!
Король приподнял левую бровь, и все стихло. Богемский венценосец в сопровождении своей блестящей свиты вальяжно удалился.
Возбужденная толпа рыцарей переместилась на улицу, а вслед за Вацлавом в королевские покои вошли лишь двое, удостоенные великой чести личной аудиенции у высочайшей особы – профессор Ян Гус и великий князь Георгий Заозерский – Егор.
– Ну, что скажете? – усевшись в удобное кресло, нахмурился государь. – Уже недалеко и до бунта. Я слышал, где-то в горах восставшая чернь уже жжет рыцарские замки, без особого разбора – чешские они или немецкие.
– И тому есть причины, мой государь! – сверкнув глазами, поклонился Гус.
Король нервно взмахнул рукой:
– Так назовите их! Да не стойте вы оба – садитесь.
– Вы сами прекрасно знаете все причины, государь. – Профессор все же остался стоять, а вот Вожников, ничуть не стесняясь, уселся на лавку, закинув ногу на ногу и с любопытством глядя на монарха.
– Алчность ваших вассалов – вот всему причина! – негромко промолвил магистр. – Я все понимаю – бог устроил так, что есть, были и будут богатые и бедные, слуги и господа… Но, полагаю, не следует все это неравенство раздувать еще более, ибо в ответ вы получите огонь, столь бурное пламя, что сожжет всех!
– И что же вы предлагаете делать?
– Для начала ограничьте барщину тремя днями в неделю, чтобы вилланы три дня работали на своего пана, три дня – на себя и один день в неделю – в воскресенье – посещали бы церковь. Простую и понятную для всех церковь, где все равны, а священники – уважаемы и любимы. Где не торгуют индульгенциями, не пьют, не дерутся, не прелюбодействуют, не смотрят алчно в карманы паствы!
– Вы еще предлагали все церковные владения забрать… – задумчиво протянул король. – Не думайте, что я против! Как и по поводу барщины – да, ограничить, три дня в страду вполне хватит, а нет, так пусть паны раздают землю в аренду. Я, пожалуй, издам указ… Боюсь, правда, что уже слишком поздно.