Императрица
Шрифт:
Весна миновала, давно уже настало лето, а Цыси все еще опасалась уезжать в Летний дворец, хотя ей страстно хотелось насладиться покоем его парка. Всю зиму она не выглядывала за стены Запретного города, тоскуя по озерам и горам Юань-минъюаня. Никогда еще Цыси так не жаждала красоты, как сейчас, когда ее окружала неопределенность. Императрицу бесконечно манила естественная прелесть неба, воды и земли. Ночью Цыси видела во сне пышные сады и далекие скалистые горы, залитые ровным лунным светом. Она разворачивала свитки с пейзажами и часами самозабвенно их рассматривала, представляя, как бродит вдоль морского берега, как ночует в сосновом лесу или в храме, скрытом бамбуковой
Внезапно, как буря, на север прилетела весть о беде, к которой императрица непрестанно себя готовила, и надежда на переезд в Летний дворец рухнула окончательно. На военных кораблях европейцы двигались к северу вдоль побережья. День и ночь императорские курьеры скакали эстафетами, стремясь принести сообщения раньше, чем корабли достигнут форта Таку в Тяньцзине, а ведь этот город находился в каких-то восьмидесяти милях от столицы. Ужас охватил всех — и простой народ, и придворных. Император собрался с силами и отдал приказ Верховному советнику и министрам прийти в Зал аудиенций, а обеим супругам присутствовать за ширмой Дракона. Цыси направилась в Зал аудиенций, опираясь на руку своего евнуха. Из двух стоявших за ширмой тронов она выбрала более высокий и опустилась на него. Не замедлила прибыть и Цыань, императрица Восточного дворца. Всегда вежливая, Цыси поднялась и подождала, пока кузина усядется на другом троне. Сакота старела быстрее, чем шли годы. Ей не исполнилось еще и тридцати двух, но удлинившееся и похудевшее лицо было старчески печальным. Когда Цыси пожала ей руку, императрица Восточного дворца ответила слабой и грустной улыбкой.
Но можно ли думать о ком-то, если угроза нависла над всеми? Благородное собрание приготовилось выслушать принца Гуна. Одетый в золото император сидел на троне Дракона с низко опущенной головой, и веер, зажатый в правой руке Сына неба, наполовину скрывал его лицо.
Когда были произнесены все подобающие приветствия, принц Гун изложил жестокую правду:
— Несмотря на все усилия Трона сдержать иностранцев, они не остались на юге. Их корабли с боевыми орудиями продвигаются вдоль нашего побережья. Можно лишь надеяться, что белые люди остановятся возле форта Таку, не войдут в город Тяньцзинь, откуда остается лишь короткий переход, что бы подойти к святому месту, где мы находимся.
Вельможи, стоящие на коленях, откликнулись стоном и склонили головы до пола. Принц Гун запнулся и продолжал:
— Предположения строить рано. Однако я боюсь, что эти варвары не подчинятся ни нашему закону, ни нашему этикету! Случись малейшая проволочка, и они устремятся к самим воротам императорских дворцов — если только мы не откупимся и не убедим их возвратиться на юг. Рассчитывать нужно на худшее и оставить мечты! Пришел последний час. Впереди лишь скорбь.
После того как принц Гун завершил доклад, император окончил аудиенцию, приказав собравшимся удалиться и обдумать, какие меры следует предпринять. Император поднялся и, поддерживаемый с двух сторон братьями-принцами, собрался было сойти с трона, как вдруг из-за ширмы Дракона раздался громкий отчетливый голос Цыси:
— Я, не имеющая права говорить, вынуждена прервать свое молчание!
Император остановился в нерешительности. Собравшиеся застыли перед ним на коленях, склонив головы к полу, никто не проронил ни слова.
В тишине снова зазвучал голос Цыси.
— Я советовала проявлять терпение с этими западными варварами. Я предлагала тянуть время и выжидать. Теперь я говорю, что была не права, я изменяю свое мнение и призываю
Если бы эти слова произнес мужчина, то благородные советники криком бы выразили свое одобрение или порицание, но говорила женщина, императрица, и потому вельможи замерли в молчании. Не поднимая головы, император медлил. Затем с помощью братьев стал спускаться с трона. Проковыляв мимо опущенных голов, правитель вошел в желтый паланкин и, окруженный знаменосцами и стражниками, направился к себе во дворец.
Выдержав нужное время и не сказав друг другу при расставании ничего, кроме вежливых слов прощания, удалились обе супруги. Тем не менее, Цыси успела заметить, что Цыань избегает ее взгляда. Вернувшись в свои покои, императрица принялась ждать императорского вызова, но его не было. Цыси занялась книгами, но ум ее был в смятении.
Наступил вечер, а Цыси все не вызывали. Тогда она прямо спросила об этом Ли Ляньиня, и евнух рассказал, что император целый день кокетничал то с одной, то с другой из младших наложниц, а ее имени даже не упоминал. Это стало известно от Ань Дэхая, который вынужден был оставаться рядом с хозяином и выносить все его капризы.
— Почтенная, — успокоил госпожу Ли Ляньинь. — Будьте уверены, Сын неба не забыл о вас, он сейчас просто напуган и ждет, что скажут ему министры.
— Тогда я потерпела поражение! — воскликнула Цыси.
В ее словах прозвучал явный выпад против императора, и Ли Ляньинь притворился, будто ничего не слышит. Его безобразное лицо оставалось суровым и непроницаемым. Он схватился за чайник, пробормотал, что тот остыл, и поспешил исчезнуть.
На следующий день Цыси услышала известие, которое ждала. Сопротивления европейским захватчикам не будет. Вместо этого, по предложению своих советников и министров, император назначил трех почтенных людей вести переговоры с англичанином лордом Элгином. Главным посланником выступал Вэй Лин, отец жены принца Гуна, известный своим здравым смыслом и осмотрительностью.
— Увы! — воскликнула Цыси, узнав о его назначении. — Этот прекрасный человек никогда не сумеет противостоять врагу — слишком стар, слишком осторожен и слишком покладист. И она не ошиблась. На четвертый день седьмого месяца Вэй Лин подписал с европейцами договор и условился, что сам император ровно через год поставит на нем свою печать. Документ привезли в столицу. Угрожая военной силой и опираясь на своих друзей — американцев и русских, — англичане и французы получили все, что требовали. Их правительствам дозволялось иметь посланников с резиденцией в Пекине. Их священники и торговцы могли передвигаться по всей империи, не подчиняясь ее законам. Опиум признавался предметом законной торговли, а огромный речной порт Ханькоу, находившийся в самом сердце страны за тысячи миль от моря, назывался договорным, и белые люди могли в нем проживать вместе со своими семьями.
Когда Цыси услышала условия договора, то удалилась в свои покои и три дня не снимала одежд и не ела. Того же требовала от фрейлин. Служанка Цыси была перепугана, а Ли Ляньинь тайно отправился к принцу Гуну доложить, что императрица Западного дворца не встает с постели, истощенная плачем и унынием.
Принц Гун, получив известие в своем дворце за пределами Запретного города, попросил у императрицы аудиенции. Цыси приободрилась, позволила себя омыть и одеть, выпила бульон, принесенный служанкой, и, опираясь на руку евнуха, направилась в императорскую библиотеку. Гордо усевшись на троне, она приготовилась слушать доводы принца Гуна.