Императрица

Бак Перл С.

Явился Жун Лу, который носил теперь не мундир начальника императорской гвардии, а мантию советника. Атласное одеяние родича, отделанное золотой парчой, доходило ему до бархатных сапог, а цепочка самоцветов ниспадала с шеи до талии. Шляпу сановника украшала красная нефритовая пуговица.

Императрица знала, что родич всегда выглядел по-царски, но теперь ее сердце затрепетало будто птичка, пойманная в кулак. Тем более следовало сдерживать сердце, которое одно только знало ее секрет. Цыси позволила Жун Лу опуститься перед ней на колени и не стала приказывать ему подняться. Когда высочайшая заговорила, то голос ее звучал равнодушно, а властные глаза казались усталыми.

Мой сын уже достаточно взрослый,

чтобы ездить верхом и натягивать тетиву, — сказала она после обычных приветствий. — Я помню, что ты хорошо сидишь в седле и умеешь управляться с конем. Что же до стрельбы, то, помнится, я как-то слышала, что охотник ты лучший из лучших. Приказываю тебе поэтому приступить к новой обязанности. Научи моего сына императора посылать стрелу из лука точно в цель.

— Ваше величество, я сделаю это, — сказал родич, не поднимая глаз.

— Каким гордым он выглядит и холодным, подумалось Цы-си, и теперь я чувствую его месть. Будь это любовь или ненависть — он никогда не покажет, что происходит между ним и его женой… Ох, какая же я несчастная!

Но внешне императрица не изменилась.

— Начни завтра же, — приказала она. — Пусть не будет отсрочки. Возьми молодого императора с собой на стрельбища. Отныне каждый месяц я сама буду проверять его успехи и смогу судить, способным ли ты оказался учителем.

— Ваше высочество, — ответил родич, все еще не поднимаясь с колен, — я повинуюсь.

С этого дня молодой император утро проводил за науками, а после полудня занимался с Жун Лу. Большой и сильный мужчина наставлял мальчика с нежной заботливостью. Учитель тревожился, когда ученик пришпоривал своего арабского скакуна и пускался отчаянным галопом, но сдерживал окрик, ибо знал, что этот ребенок не должен никогда испытывать страха. И еще учитель гордился, что высочайшее дите посылало стрелу верным глазом и держало лук твердой рукой. И как же уверенно он показывал своего подопечного Матери императрице, когда каждый месяц та появлялась на стрельбище в окружении своих фрейлин!

А она, наблюдая, как день за днем мастерство мальчика приближается к мастерству мужчины, роняла лишь несколько слов холодной похвалы.

— Мой сын занимается успешно, — говорила Цыси, — но так он и должен.

Ни единым намеком императрица не выдала своего тоскующего сердца. А оно жгло ей грудь болью и радостью, потому что она не могла не заметить, как эти двое любимых ею людей становятся столь же близки друг другу, как сын и отец.

— Ваше высочество, — обратился к ней однажды принц Гун, — я призвал в столицу двух наших великих генералов Цзэн Гофэня и Ли Хунчжана.

Мать императрица, собравшаяся на свою ежедневную прогулку по стрельбищам, остановилась на пороге тронной комнаты. Фрейлины немедленно окружили ее ярко расцвеченным полукругом. Принц Гун был единственным мужчиной, с которым правительница разговаривала лицом к лицу: по закону, брат покойного императора считался ее родичем, пусть даже молодым и красивым, и такая их беседа не нарушала обычая. Но все-таки Цыси почувствовала досаду. Сегодня принц Гун пришел, когда она его не вызывала, а это было прегрешением. Никто не должен позволять себе такого.

Высочайшая стояла, гася гнев, внезапно вспыхнувший в ее груди. Затем, изящно и величаво, она повернулась и прошествовала на середину комнаты, где на невысоком помосте стоял маленький трон. Там она села, приняв обычную позу императрицы: ее руки слегка сцепились на коленях, и широкие рукава покрывали их. Цыси подождала, пока принц приблизится, и ей снова не понравилось, что после поклона он без приглашения опустился на стул по ее правую руку. Высочайшая не произнесла ни слова в порицание, однако остановила на сановнике пронзительный взгляд своих огромных темных глаз. Нет, встречаться глазами с вельможей не подобало, и она приковала

свой взгляд к зеленой нефритовой пуговице, застегивавшей халат на шее принца.

Сановник, однако, не стал ждать, пока императрица первая молвит слово. С обычной своей прямотой он заговорил о том, что его привело:

— Ваше высочество, я нарочно не беспокоил вас теми мелкими государственными делами, что мог решить за вас. Таким образом, каждый день я принимал курьеров с юга и получал известия о непрерывной войне, которую ведут императорские армии против мятежников.

— Я осведомлена об этой войне, — прервала Цыси. Ее голос был холоден. — Разве месяц назад я не приказала генералу Цзэн Гофэню напасть на мятежников и теснить их со всех сторон?

— Именно так он и поступил, — ответил принц Гун, не замечая гнева императрицы, — но затем мятежники отбросили его обратно. Пятнадцать дней назад они объявили, что наступают прямо на Шанхай, и переполошили всех тамошних богачей-торговцев, причем как китайцев, так и белых. Эти люди опасаются, что наши солдаты не смогут защитить город, и собирают собственное войско. И вот я послал за обоими генералами, чтобы узнать их стратегию.

— Вы слишком много на себя берете, — недовольно сказала Цыси.

Принц Гун изумился. До сего дня императрица всегда вела себя с ним любезно и с готовностью одобряла его действия. Да, действительно, всеми силами стараясь услужить Трону, он мало-помалу принял на себя огромную ответственность. К тому же правительница была все-таки женщиной, а принц считал, что никакой женщине не совладать с государственными делами и с той яростной войной, которая шла сейчас, потрясая самые основания страны. Мятежники разбредались по южным провинциям все шире и шире. Гибли большие и малые города, горели поля и деревни, и отовсюду люди бежали в смятении. Убитые исчислялись уже миллионами, но за долгие годы войны императорские солдаты так и не смогли покончить с мятежом, и теперь он разгорался повсюду, как лесной пожар. Принц Гун уже слышал, что небольшое шанхайское ополчение потеряло в сражении своего предводителя по фамилии Уорд. И теперь преемник погибшего, некий англичанин Гордон, собирался увеличить и укрепить свой отряд. Конечно, это было неплохо, однако еще один белый человек, американец, звавшийся Бургвайн, ревниво относился к Гордону и, поощряемый своими соотечественниками, стремился отобрать у того главенство. Но, по слухам, Бургвайн оказался авантюристом и негодяем, а Гордона знали как хорошего человека и испытанного солдата. Тем не менее, если Гордон сумеет подавить мятежников, не заявят ли англичане, что это их победа и за нее полагается вознаграждение? Тут речь шла не только о войне. Измученный неотступными заботами принц Гун послал за обоими императорскими генералами. Но лишь когда генералы Цзэн Гофэнь и Ли Хунчжан уже прибыли, вельможа спохватился, подумав, что сделанное может не понравиться Матери императрице. Сановник также не хотел признаваться себе, что в душе его поселилась ревность: он слышал, что Мать императрица теперь прежде всех просила совета у Жун Лу. Однако принц даже не осмеливался разузнать об этом у Ань Дэхая, поскольку главный евнух был известным союзником Матери императрицы и все поступки высочайшей в его глазах были правильными.

— Ваше высочество, — произнес принц, стараясь казаться смиренным, — если я обманулся, то я прошу вашего прощения и глубоко сожалею, ибо то, что я сделал, было сделано ради вас.

Цыси не понравилось это гордое извинение.

— Я не прощаю вас, — холодно сказала она своим красивым голосом, — и поэтому ваши извинения едва ли что-то значат.

Сановник недоумевал. Но гордость нашла на гордость. Принц Гун поднялся и почтительно поклонился.

— Высочайшая, я избавляю вас от своего присутствия. Простите, что осмелился явиться без вызова.