Императрица
Шрифт:
Справедливо ли ей порицать его за то, что он мужчина? Вновь она задумалась над тем, как она вознаградит его какой-нибудь новой почестью и обяжет его быть верным.
Почти весь день она была нелюбезна с Ли Ляньинем и разговаривала с ним неохотно. Евнух же был осмотрителен, старался не попадаться лишний раз на глаза и измышлял другой способ достичь цели. Так, несколько недель спустя, через день после того, как императрица дала обычную аудиенцию принцам и министрам, один из евнухов принес ей частный доклад от наставника императора, который писал, что имеет своим долгом сообщить ей тайное дело. Тут же она заподозрила, что снова это было связано с молодой наложницей,
Тем не менее императрица приняла тайный доклад наставника. В нем говорилось лишь о том, что если императрица пойдет в такой-то час в спальню такой-то наложницы, то увидит зрелище, которое удивит ее глаза. Он, наставник, не будет рисковать своей головой и раскрывать секрет, он только делает сообщение из чувства долга, поскольку если позорные деяния будут проходить незамеченными во дворцах, то что же делать народу, для которого императрица является богиней?
Когда императрица прочитала доклад, то вместе со служанкой быстро направилась во Дворец забытых наложниц, в ту комнату, где жила наложница, которую она когда-то выбрала для своего собственного сына и которую он никогда не вызывал.
Она тихо открыла дверь, и служанки и евнухи, пораженные ее неожиданным появлением, едва успели упасть на колени и спрятать лица за рукавами. Императрица распахнула дверь шире и внезапно увидела зрелище, которого опасалась. Жун Лу сидел в массивном стуле за столом, на котором стояли подносы с цукатами и кувшин вина. Рядом с ним на коленях стояла наложница, ее руки лежали на его коленях, и, улыбаясь, он разглядывал ее лицо, исполненное любви.
Горькое зрелище увидела императрица. Она почувствовала в груди такую сильную боль, что приложила руки к сердцу, чтобы сдержать его. Жун Лу, заметив императрицу, пристально посмотрел на нее, затем убрал руки девушки со своих коленей, поднялся и стал ждать, скрестив руки на груди, что императорский гнев упадет на него.
Императрица не могла произнести ни слова. Они не отрываясь смотрели друг на друга, мужчина и женщина, и в этот миг оба понимали, что любили друг друга такой безнадежной, такой вечной и глубокой любовью, что никакие силы в мире не могли разрушить то, что было между ними. Она увидела, что он не изменил своей гордости, любовь его оставалась незапятнанной, и то, что он находился в этой комнате, не имело для них значения. Она закрыла за собой дверь столь же тихо, как и открыла, и вернулась в свой дворец.
— Оставьте меня одну, — велела она евнухам и служанкам и в одиночестве отдалась размышлениям над тем, чему стала свидетельницей. Она не сомневалась в любви и верности Жун Лу, но он оставался мужчиной, плотские утехи были не чужды даже ему. — Даже он, — прошептала императрица, — даже он недостаточно велик духом, чтобы бороться с одиночеством, которое переношу я.
У нее заболело в висках. Она почувствовала, как тяжело давит ей головной убор, сняла его.
Да, сладко было бы знать, что ради нее он мог бы отказаться от плотского влечения. Ее одиночество могло бы быть облегчено сознанием того, что хотя он и стоял ниже ее, но был равен ей величием духа.
Она перебирала в мыслях императриц других стран и вспомнила Викторию, английскую королеву, которую хотя и никогда не видела, но считала своей сестрой-правительницей, и ей захотелось поговорить с ней о своих чаяниях: «Даже
Виктория, к сожалению, не могла ее слышать. Императрица вздохнула, по щекам побежали слезы и, как драгоценные камни, упали ей на грудь; сердце ее очищалось от любви.
«Я и раньше думала, что одинока, — говорила она сама себе мрачно. — Но теперь понимаю полную глубину одиночества».
Время шло, а императрица все сидела и размышляла, и с каждым мгновением тяжкий груз безмерного одиночества все сильнее теснил ее душу, пока в ней не поселилось ожесточение. Императрица вновь вздохнула и вытерла слезы. Словно выйдя из транса, она поднялась с трона и принялась ходить взад и вперед по огромному парадному залу. Теперь она могла подумать о своем долге и о наказании, которое должен принять Жун Лу, раз уж ей надлежит поступать по справедливости. А она была справедливой и такой останется ко всем одинаково.
На следующий день в час ранней аудиенции она объявила, что Жун Лу освобождается от всех своих должностей и полностью отстраняется от императорского двора. Никакого обвинения против него выдвинуто не было, да и не требовалось, поскольку о случившемся слухи разнеслись далеко за пределы дворцов.
На рассвете императрица сидела на троне Дракона, который сделала своим, когда ее сын умер, а министры и принцы стояли перед ней каждый на своем месте и слушали, как был осужден один из них. Вид у всех был мрачный, все стояли молча, в тревоге, ибо если даже Жун Лу упал так низко, то на безопасность не мог рассчитывать никто.
Императрица видела недоуменные лица своих подданных, но не подавала никакого знака. Если любовь оставила ее, то оружием ее станет страх. Она правила в одиночестве, у нее не было близкого человека, и страх перед ней подданных будет ее опорой.
Однако страха оказалось недостаточно. Во второй лунный месяц следующего года принц Гун взял на себя вынужденную, по его словам, обязанность. Прохладным весенним днем после общей аудиенции принц Гун попросил позволения быть выслушанным в частном порядке, — милость, о какой он давно уже не просил. Императрице страстно хотелось покинуть Зал аудиенций и вернуться к себе, ибо она задумала провести день в парке, где от весеннего тепла начали распускаться сливы. Тем не менее ей пришлось уступить принцу, так как он был ее главным советником и посредником в отношениях с европейцами. Иностранцы любили принца Гуна и доверяли ему, и, руководствуясь здравым смыслом, императрица использовала их доверие к нему. Она задержалась в Зале аудиенций, и принц Гун вышел вперед и, сделав свой обычный короткий поклон, изложил свое дело таким образом:
— Ваше высочество, я пришел не ради себя лично, ибо я достаточно вознагражден вашей щедростью. Я обращаюсь к вашему величию от имени Вдовствующей императрицы и вашей сорегентши.
— Она больна? — спросила императрица с вялым интересом.
— Действительно, ваше высочество, можно сказать, что она заболела от нравственных страданий, — ответил принц Гун.
— А что случилось? — спросила равнодушно императрица.
— Ваше высочество, я не знаю, дошло ли до ваших ушей, что главный евнух Ли Ляньинь стал заносчив сверх всякой меры. Он даже называет себя Повелителем Десяти тысяч лет, а этот титул впервые был дан злонравному евнуху императора Чжу Юцзяо в династии Мин. Ваше высочество, вы знаете, что такой титул означает, что Ли Ляньинь считает себя вторым после императора, который лишь один Повелитель Десяти тысяч лет.