Императрица

Бак Перл С.

Однако императрица настаивала, что чувствует недомогание, и когда Жун Лу пришел просить аудиенцию, она ему отказала, и даже когда принц Гун настоятельно просил об аудиенции, она не уступила ему.

Вместо этого она вызвала своего главного евнуха и спросила у него:

— Что хочет тиран-принц от меня?

Главный евнух ухмыльнулся. Он хорошо понимает, что ее болезнь была притворством и имела некоторую цель, о которой даже он еще не знал.

— Ваше величество, — сказал главный евнух, — принц Гун сильно обеспокоен нынешним поведением императора.

А почему? — спросила она, хотя хорошо знала ответ.

— Высочайшая, —

продолжил главный евнух, — все заметили, что император изменился. Он проводит дни в азартных играх и долго спит, а глубокой ночью бродит по городским улицам, переодетый в простолюдина. И с ним два евнуха и первая наложница.

Мать императрица изобразила ужас.

— Первая наложница? Не может быть!

Она поднялась на подушках, а затем откинулась назад, закрыла глаза и простонала:

— Ох, я больна, очень больна! Скажи принцу, что я не перенесу такой недоброй новости. Я не могу ничего сделать, скажи ему это. Меня он не слушает. Где Совет императорских цензоров? Пусть они дадут ему наставления.

И она отказалась дать аудиенцию принцу Гуну.

Что касается принца, то он принял ее слова как приказание, и так набросился на императора, выговаривая ему в лицо, что вызвал ярость своего высочайшего племянника, и на десятый день солнечного девятого месяца того же года император издал указ, подписанный егго собственным именеми скрепленный императорской печатью, объявлявший, что принц Гун и его сын Цай Цзин, лишались всех званий, и это наказание налагалось на них за то, что принц Гун прибег к неподобающим выражениям перед троном Дракона.

Тут Мать императрица вмешалась и на следующий день издала новый указ за своим собственным именем и именем Сакоты, приказывая, чтобы все звания и почести были возвращены принцу Гуну и его сыну Цай Цзину. Указ она подготовила одна, без ведома Сакоты, зная, что ее слабохарактерная сестра Вдовствующая императрица не осмелится высказать ни единого слова протеста.

ЕЕ положение как Матери Императрицы так почиталось, что никто не осмелился оспорить этот указ, своей твердостью и видимой милостью к принцу Гуну, который принадлежал к старшему поколению и был уважаем всеми, она сумела восстановить свою власть.

Что же до императора, то прежде, чем он смог решить, что делать дальше, он заболел черной оспой, которую подхватил где-то в городе, куда переодетый ходил развлекаться. В десятый месяц после многих дней беспокойной лихорадки, когда его кожа разрывалась оспинами, он лежал при смерти. Мать императрица часто ходила к его постели, Ибо когда-то давно она ребенком переболела оспой, что сделало ее невосприимчивой к болезни, хотя и не оставило на ее беупречной коже ни единого следа. Ее материнские чувства были искренни, и ее терзала какая-то странная глубокая печаль. Она страсто горевапла всем сердцем, как и следовало матери. И этим горем облегчала свои тайные мучения. Но даже теперь она не могла остаться лишь матерью, и как никогда она не могла быть просто женщиной. Ее судьба была ее бременем.

На двадцать четвертый день того же самого месяца, однако, император почувствовал себя лучше, лихорадка спала, измученная кожа стала прохладной, и Мать императрица издала указ, где сообщала, что надежда народа может быть возобновлена. В тот самый день император послал за супругой, котрой до того запрещалось приходить в его спальню, потому что она вынашивала ребенка. Теперь же, когда кожа императора

посветлела, а лихорадка спала, императорский врач объявил, что супруга может не опасаясь прирйти, и она поспешила это сделать, так как сердце ее пребывало в горьком отчаянии все долгие недели разлуки. Дни свои Алутэ проводила, молясь в храме, ночи ее были бессонными, и она не могла ничего есть. Когда она вошла в императорскую спальню, то выглядела бледной, исхудавшей, ее утонченная красота исчезла, но она даже ни на минуту не задержалась, чтобы сменить серые одежды, которые ей не шли. Она в нетерпении спешила к императору, надеясь обнять своего любимого, но на пороге была остановлена. У огромной кровати, на которой лежал ее повелитель, сидела Мать императрица.

— Увы, — пробормотала Алутэ, и ее руки трепетно приблизились к сердцу.

— Почему «увы»? — резко спросила Мать императрица. — Я не вижу, почему «увы», потому что ты бледная и желтая, словно старуха. А ты не имеешь права так себя содержать, посколку ты носишь в себе его дитя. Клянусь, я разгневана на тебя.

— Мама, — слабо попросил император, — умоляю тебя поберечь ее.

Но Алутэ не смогла сдержать порыв гнева. После дней ожидания и тревоги ее терпение лопнуло. Она и в лучшем случае не была терпеливой, так как имела натуру сильную, ум ясный и четкий, а чувство справедливости слишком сильное.

— Не надо мня беречь, — крикнула она, гордо встав в дверях. — Я не прошу милостей у Матери императрицы. Пусть лучше ее гнев падет на меня, чем на вас, мой повелитель, ибо мы не можем угодить ей.

Дерзкие слова сорвались с ее узких губ и прозвучали звонко и отчетливо.

Мать императрица вскочила и ринулась на несчастную девушку, подняв обе руки. Подбежав, она принялась бить Алутэ по щекам, пока украшенные камнями золотые щитки для ногтей не расцарапали ее лицо до крови.

Император заплакал на своей постели от слабости и отчаяния.

— О, позвольте мне умереть, — рыдал он. — Почему я должен жить между вами, как мышь, попавшая между двумя мельничными жерновами?

Он отвернулся к стене и не мог остановить рыданий. И хотя обе женщины бросились к нему, и евнухи-прислужники устремились в спальню, и Мать императрица послала за придворными лекарями, никто не мог успокоить его рыданий. Он рыдал не переставая, пока не потерял рассудок и уже не знал, почему рыдает, и просто уже не мог остановиться. Силы покидали императора, пульс начал стихать, и вот удары его прекратились.

Главный лекарь сделал почтительный поклон Матери императрице, которая ждала у постели сына.

— Высочайшая, — сказал он печально. — Боюсь, что никакое человеческое уменье не может теперь помочь. Зло захватило судьбу Сына неба, и нам не дано знать средство, чтобы предотвратить его уход. Мы, придворные врачи, опасались такого исхода, ибо в девятый день десятого солнечного месяца, всего лишь каких-то два дня назад в наш город прибыли два американца. Они привезли с собой большой инструмент и, установив его на земле, попытались посмотреть через длинную трубу в небо. В тот же самый миг, ваше высочество, поднялась в ясном свечении вечерняя звезда, и в ее сиянии мы различили черное пятно. Тогда мы прогнали иностранцев. Но увы, было слишком поздно. Их злое волшебство уже установилось на звезде, и мы, придворные врачи, смотрели друг на друга, и сердца наши охватил ужас. Это было предсказание сегодняшней судьбы.