Инга
Шрифт:
— Завтра, — кричала Вива, — завтра же беру тебе билет и мотай с глаз долой!
— Ты что? Ты меня выгоняешь? Из дома? — пораженная Инга все же встала, с возмущением глядя на Виву снизу вверх.
— Да, — немедленно согласилась бабка, — именно! — и подняла указательный палец, — ты поедешь, да куда хочешь, хоть к Петру своему, хоть к засранцу Горчичникову. Или к мамаше своей непутевой. И вот! Им! И! Морочь! Мозги!!! Когда надоест кровь пить, тогда и возвращайся. А я еще посмотрю…
Она внезапно замолчала. Стояли напротив, сверля друг друга глазами.
— Кстати, —
— Нет, — дрожащим голосом повинилась Инга, подтягивая намокшие трусы и нашаривая рукой лифчик, висящий на спинке кровати, — но я сейчас, в аптеку, да? Я быстро, и сразу вернусь. Вот, сара-фан только. Вот.
— Бери два, — приказала ей в спину Вива, усаживаясь на смятое покрывало, рядом с мокрым на нем пятном, — нет, лучше три.
Потом они пили чай на веранде, а за двумя заборами мелькала, изнемогая, любопытная голова Вали Ситниковой, а за штакетником с другой стороны басом рыдал напуганный сын Надьки Корневой, и она трясла его на руках, тоже не отрывая глаз от двух женщин, что чинно пили чай и кушали утренние бутерброды. Как следует поев, Инга отодвинула тарелку.
— Ба. Мне тебе рассказать надо. Важное очень.
— Хорошо. Пойдем купаться и расскажешь.
36
Когда Инга снова потихоньку начала думать, то первая и сразу же такая серьезная ложь взяла ее за шиворот, тыкая в собственную душу. Она давно привыкла к себе, как привыкает к себе каждый живущий человек. Но вот задумалась, о правде.
Чем ее правда, отличается от обыденного вранья других? Можно ли выжить без постоянных умалчиваний? Она не знала. Думала о том разговоре с Вивой, после скандала, что вышиб ее из ступора. Удивлялась тому, что, вроде бы, рассказав многое, умудрилась трусливо умолчать о важном. Думала о слове «трусливо». Захотела его убрать, вычеркнуть из мыслей, но вздохнув, оставила. Хотя понимала, ее умалчивания нужны еще и для того, чтоб уберечь любимых людей от лишних печалей и переживаний.
Как просто было бы сказать Виве — я его ждала, а он не приехал. Потому плакала, вернувшись. Но он ведь приехал! И не соврешь.
Потому, когда после громкой ссоры и мирного завтрака они ушли купаться, далеко, на самый край мыса, отделяющего бухту Лесного, много плавали и после сидели рядом на старом покрывале, смотрели, прищурившись, на сверкание летней еще воды, Инга рассказывала медленно, умолкая и обходя важные вещи, оставляя в своем рассказе зияющие дыры. И Вива, принимая это, слушала то, чем внучка захотела поделиться.
— Он сказал, что мы будем вместе. А потом исчез. Испарился. Только записку оставил. В ней попрощался, насовсем. Он написал, ба, то, о чем ты мне говорила, что наши жизни невозможно сделать одним, понимаешь? Его такая вот, а моя — совсем другая. И он пошел ее жить, и она продолжилась. Понимаешь? Его забрали. Будут судить. Я попыталась… Написала, что он был со мной, два этих дня!
Говорила, боясь повернуться и увидеть вопросительное лицо, услышать — так он был с тобой? И как именно был?
Но
Но перетекая в душу Вивы, Инга усмехнулась ее усмешкой. Помогло ли Феле Корнеевой то, что она была строга, орала на дочь и держала ее почти на привязи? Вот бегает по двору внук, перебирая медвежьими кривыми ножками. Вива умна и понимает, да не поможет ничего, если девка решила сорваться с привязи, и пришло ее время сойти с ума.
Так что Инга вернулась в себя и так же коротко рассказала о Петре, пунктиром, снова умалчивая о том, что спала с ним, и совершенно забыв, что никаких таблеткок не купила, чтоб вовремя съесть.
— А Петр… у него там свои проблемы, он рассказал. Жаловался. Было похоже, что он, такой уже взрослый, вдруг еще раз родился. Наверное, это ужасно больно, да?
— Да, детка. И дальше ему учиться заново. Всему совершенно. А сил уже не столько. И нужны они все. Я думаю, он потому прислоняется к тебе. Твоя сила, она нужна ему.
— Он просил, чтобы я приехала. Сказал… чтоб приезжала, учиться.
— А ты?
Молчание было полно детских криков, смеха и музыки с набережной. А еще неустанно кружила по искрам моторка Сереги Панченко.
Не ответив о Петре, Инга снова заговорила о Горчике.
— Я написала показания. И теперь… Я должна, наверное, ездить, чтоб свидания или как там. А я даже не знаю, где он сейчас. Как мне быть?
Вива поняла, о чем спрашивает ее внучка. Почему-то уже в который раз ей предлагают на выбор две судьбы, два пути, таких разных. Появились одновременно двое мужчин, таких важных для нее. И стали в ней жить, переплетаясь и вторгаясь в судьбы друг друга. Если бы только раз, можно закрыть глаза и решить — совпадение, бывает. Но вот снова, и снова в одно время. Кто-то там наверху, будто требует — пора выбирать, Инга.
Вива с холодеющим сердцем представила себе — длинные очереди в казенные кабинеты. Поездки в другие города, злые, нерадостные поездки, куда там его переведут, где будет отбывать срок. Бумаги, которые нужно писать, набирая новых и новых знаний о сроках, кодексах и кабинетах. Вот жизнь, которую судьба предлагает девочке, и от которой своим письмом старался уберечь ее сам Сережа. Она вдруг подумала совершенно Ингиными словами, да что ж ты такой дурак, Горчик, была б у тебя нормальная жизнь, как было б вам вместе прекрасно!