Инга
Шрифт:
Каменев кашлянул позади.
— Петр, подожди, пожалуйста, минутку.
Мишка хмуро кивнул в сторону запертого на ночь киоска.
— Там. Где пусто.
Они отошли в темноту. Снизу белели на черном пляже пенки, мелкие и призрачно кружевные.
— Я так понял, тебе глубоко насрать, конечно.
— Не твое дело, Перец. Говори, давай.
— Горчу повязали. — Мишка сунул большие лапы в карманы, покачался, и длинно харкнул на плитки.
— Не удивлена. Мы с ним об этом говорили.
Отвечала равнодушно, быстро
Мишкино лицо оказалось вдруг совсем рядом, он нагнулся, пристально глядя:
— Когда?
— Что когда?
— Говорили когда?
— Тебе какое дело? — она рассвирепела и еле держала ту, внутри, которая рвалась наружу, заорать, кидая Мишке в лицо злые слова.
— Ладно, — Перец снова выпрямился, и уже сверху, сказал дальше:
— Видать не врубаешь ты. За убийство повязали его. Ромалэ убили.
— Что?.. — она вдруг оглохла и, кажется, ослепла, вокруг встала кромешная темнота, а надо было срочно услышать, о чем это он. Вот же глухая тетеря, он точно сказал что-то другое. Не это!
— Что, жалеешь Рома? Или, смарю я, уже утешилась, ах-ах, художничек появился, вовремя.
— Миш… — она подошла вплотную, задирая лицо и хватая его за руку, сжала так, что он осекся и замолчал, — не поняла. Где? Он где? Да не молчи ты!
— Кто? — опешив, переспросил Мишка.
Тесня его к невидимому парапету, она крикнула:
— Сережа! Где?
— В ментовке. Завтра повезут его, в Симф, наверное. Стой. Ты куда?
Догнал, хватая за плечо, она вывернулась, побежала быстрее, глядя перед собой и прижимая к боку корзинку.
— Погодь. У меня тут машина. Молоко.
— Да. Да!
— А этот твой? — Мишка быстро шел, толкая ее на поперечную улочку, где дремал в тени магнолии крутобокий грузовичок.
— Да скорее давай!
— Ясно. Садись.
Они ехали вниз, Ингу подбрасывало на старом кожаном сиденье, ревел недовольно мотор, подкашливая на поворотах. Мишкины слова ложились на длинный свет фар, убегали по нему, становясь маленькими, и дожидались их, вырастая и задавливая безумной горькой мощью.
— Утром его нашли. В пятницу. Лежал внизу, на камнях, ну, где пацаны ныряют. Ты ж была там, да? Сперва думали, бухой навернулся чисто сверху и утоп. Там жеж каждый год кто-то убивается, кругом же обрывы.
— Миш…
— Ага. Тока вот… Лежал весь мокрый, но высоко. Вода не вынесла б так. Высоко сильно. Морда побитая вся. А еще на ребрах да на спине синяки. Плечо порезано. Ну, там сразу ясно, с кем-то махались.
— А почему… — у нее перехватило дыхание, слова не шли, застревая в горле.
— Потому. Думаешь, никто не видел,
— Похож. Да мало ли, кто похож! — Инга пристально смотрела на белый свет, прыгающий по дороге. В нем лежало избитое тело, лицо с мокрыми темными волосами на лбу. Рассеченное ножом плечо. Они вырывали нож, друг у друга.
Ромалэ смотрел вверх, в ночное небо над извилистой дорогой. Мертвыми глазами на мертвом побитом лице. А у нее сел голос и она не могла говорить. Приехал. Весь помятый, с раненой рукой. Сказал. Что же сказал, когда она… Порезался. И криво нырнул, ударился о камни. Не врал. Не врал ей!
— Мало ли, — согласился Мишка, поворачивая клешнями баранку, — но когда его в Судаке на автовокзале прищучили, то смари, время сходится, внешность сходится. Рука в пластыре. Про то, где был в четверг — молчит, как рыба.
Тоже замолчал и потом пояснил:
— Сапога дядька сказал. Опять говорит, ваш Горчик вляпался, хер его вытащишь. Совсем говорит, безнадежный он, чем дальше, тем все хужее. Ну и много еще пи… рассказывал, какие мы все, значит, паскуды. А искали ж его по ориентировке за ганжу. Вы про это говорили, да?
— Да.
— Ну вот. Если б не засветился на вокзале-то. То и хрен бы его нашли. А теперь, он или не он, а чо, дело повесят и пиздец.
Мишка не стал подыскивать слова, а вместо этого длинно уныло выматерился.
Инга подумала, все возвращается. Снова ночь, и она едет в ментовку, где сидит непутевый Сережа Горчичников. Нет, в тот раз ехал Петр. С Валькой Сапогом. И было там заявление пьяной и злой Таньки, явно насквозь лживое. А теперь. Он грозился убить Ромалэ. И она видела, не шутил.
«Ты живи Инга. Нельзя тебе со мной. Ты умная и красивая а я совсем не то».
Вот почему писал так. А она, дура Михайлова, ручками собралась беды развести, поменять все. И его тоже. На чудо понадеялась.
— Ты не реви. Михайлова, да перестань. Ну ладно… плачь уже.
35
Сосед на нижней полке нестерпимо вонял. От него несло старым перегаром, устоявшимся запахом дешевых сигарет, но что хуже всего — вареными яйцами. Инга утыкала нос поближе к пыльному стеклу и старалась дышать редко и неглубоко. Задремывала, придавливая ухо к тощей подушке в сыроватой наволочке, и ей тут же виделись горы облупленных яиц, влажно блестевших крутыми боками. Это было так гадко, что она сразу просыпалась, изнемогая и сглатывая непрерывную кислую слюну.