Инга
Шрифт:
Вся усталость, вся нерешительность испарилась, утекла под старые каменные осыпи, осталась там, отпуская Ингу. Неудержимо улыбаясь, юркнула сбоку на ступеньки, влетела в двери, и он поймал ее, обнимая и другой рукой захлопывая дверь.
В крошечной прихожей, темной, с полосой зеленого сумеречного света из комнаты, они целовались, так как мечталось ей, и губы саднило от его жестковатых губ, а тело обмякало в сильных руках.
— Иннга, — шептал, отрываясь на секунду, и снова молчал, целуя ее.
И она ничего не могла сделать и не хотела, только вот стоять тут, в душной
— Работать, — напомнил, чуть отодвигая от себя и блестя зубами в улыбке.
— Да… — она сама не услышала своего голоса.
— Я не тебе, дурочка. Себе. А то простоим тут весь день.
Он обнял ее, уводя в комнату. Не отпускал, усаживая на те же простыни. Встал на колени перед постелью, протягивая руки к пуговицам на ее груди.
— Дай я. Еще немножко, перед работой. Еще чуть-чуть, будто мы с тобой любовники. Да?
— Да…
Медленно расстегивал пуговки, стаскивал с плеч лямочки, а она вытягивала руки, привставала, опускала голову, закрывая глаза — его руки, подцепив, тащили по бедрам тонкие трусики — одни из тех, что купила ей мама Зойка, на выпускной. И раздев, сел рядом, жарко целуя лицо, шею, трогая плечи, обнимая, и вдруг опустил голову, и она почувствовала его губы на своей груди. Подумала урывками, вся дрожа, ну такое, оно ведь… это нестрашное… девчонки давно уже… все. Только я, все еще. И вот.
— Это не секс, — услыхав ее мысли, сказал Петр, — не бойся, цыпленок, это поцелуи. И все.
— Да…
Он встал, снова, как в прошлый раз резко проводя по лицу ладонью и тряся головой.
— Все. Теперь только работа.
Помог ей сесть, уложил на простынях руки. Пальцами, всматриваясь в разгоревшееся лицо, поправил волосы на скулах. И отошел к этюднику, стоящему у стола трехногой цаплей. Смешивая краски, смотрел на темную девичью фигурку, облитую по контуру зеленоватым, процеженным через штору солнечным светом. Хорошо. Удивительно, как хорошо. Осторожно кладя мазки, уже видел будущее. Как разглядывая, ахнут. И станут подходить, тряся его руку, повторяя бессвязное, ну Каменев, вот это ты дал, Петруха, черт кучерявый. И Лебедев подойдет, тащимый за руку кем-то, крякнет и по своей привычке молча поглядит на автора, не говоря ни слова. Но и взгляда будет достаточно.
Работал, радуясь, и говорил-говорил, смеялся, подшучивал и умолкал, сосредоточенно выписывая детали.
За окном орали птицы, а вдалеке — люди. Тихо гудел кондиционер и Инга, сидя, как надо, радовалась — за него, и что не жарко, и пот не мешает. И что она такая вся — как надо ему, и поэтому легкая, красивая, с правильными руками и верно изогнутой спиной.
— Соломон, когда стал совсем стариком, приказал вести к себе девственниц, чтоб согревали постель и его старые кости. Знаешь, я только с тобой понял, какой он мудрец. Ты совсем ребенок. И одновременно — женщина. И потому в тебе есть удивительная, волшебная сила. Чистая сила чистоты.
— Ты вовсе не старый.
— Молчи, глупая. Тебе не понять. Дело не в годах. Дело в том опыте, что висит на загорбке. Мешает лететь. А ты летаешь без разума, просто потому что ты еще не отягощена. Понимаешь? Да вряд
— Понимаю. Наверное.
— Нет, чудодева. И это как раз хорошо. Понимала бы, пыталась лететь осторожно, и тогда ничего бы не вышло. Есть много женщин, у которых такая же кожа, такая вот крепенькая сильная фигурка. И волосы черные густые, как у тебя, будто такой упрямый жеребенок. Но посади сюда такую вот, отягощенную опытом жизни, познавшую и пережившую страдания, ничего не выйдет. У тебя все — в первый раз.
Он положил кисть и, вытирая руки, подошел, сел рядом, кивком разрешая ей поменять позу, отдохнуть.
— Первое счастье. Первая любовь. И первые настоящие страдания. Думаешь, не видел, как больно тебе было, когда я про жену? Я ведь нарочно говорил, прости. Так надо, чтоб все получилось.
Инга вдруг ощутила себя легкой и — далеко. Удивляясь странному, порхая внутри себя, как бабочка вокруг лампы, открыла рот, уже зная из этого своего состояния, что спросит и даже что он ответит, и заранее грустя, собралась спросить. Ты меня любишь, так складывались слова, что скажет сидящая на постели смуглая девочка. А маленькая, мелькающая над ее головой, уже подсказывала ответ — нет, милая, извини. Или соврет… да-да, люблю, скажет, смеясь, и снова поцелует. Но она будет знать, что это ложь, как игрушка ей — маленькой, чтоб не заплакала. Но все равно не могла удержаться…
— Ты…
Он мягко закрыл ее рот рукой. От пальцев пахло краской, резкий, рабочий запах.
— Молчи. Не надо говорить глупостей. Я старше, намного. Я лучше знаю, как сделать, чтоб нам до самого прощания было с тобой хорошо. Хо-ро-шо, понимаешь?
— Да, — послушно ответила она.
— Тогда еще поработаем.
Он встал. Высокий, широкоплечий, с длинными сильными руками. Не такой, как мальчишка, вон живот все старается втянуть, а потом забывает и тот мягко выпячивается над ремнем старых брюк. И грудь заросла черными курчавыми волосами. Такой взрослый. Немного смешной. И такой любимый.
— Чего улыбаешься? Смешной старый дядька да? Тебе — пацанке. Тебе бы еще с камней нырять, за ракушками. И косточками пуляться, как этот твой мушкетер. Сядь правильно. Скоро спина заболит, знаю. Тогда просто поваляемся, поболтаем.
И она задохнулась от счастья, представляя обещанное. Мысль о Горчике мелькнула, обеспокоив, и правда, не видно его что-то, и исчезла.
Через час они валялись рядом, лежа ели бутерброды. И Петр передавал ей бутылку лимонада, забирал, глотая и вытирая с бороды капли.
— Ты похож на грека, — сказала Инга, садясь и суя на подоконник за штору пакет из-под бутербродов, — правда. А я думаю, зачем борода, а это как в мифах. Там у всех бороды. Такие же курчавые.
— Да, — величественно согласился Петр, — я Одиссей. А ты моя Пенелопа.
— Она его ждала. Я знаю. И кино еще было. Она так долго ждала.
— Думаешь, так не бывает? Это легенда, что есть у многих народов. Про Сольвейг слышала? Она тоже ждала своего Пера, жениха, всю жизнь. Но это все сказки, цыпленок. Мужские сказки, мечты о том, что кто-то будет ждать и значит, где-то есть тихая пристань, куда можно вернуться хоть в конце жизни.