Инга

Блонди Елена

— Да я что. Я бы и не пришел. Просто… Ты, Михайлова, поехай туда, в ментовку. И скажи, что он у тебя был. Ну тогда, — Сапог возвел к потолку круглые глаза и пошевелил губами, — двадцать восьмого августа, с десяти, ой, с двадцати двух ноль-ноль до двадцати четырех. Потому что Танька, она как раз это время написала. Я там был сегодня, у меня дядька в ментуре, разрешил повидаться. Ну вот, дядька и сказал, вот говорит, если бы кто написал бумажку, что свидетель. Ее бы тогда бортанули, это ж обычное дело,

летнее, таких бумажек телки пишут сто штук за лето. Нажрутся с местными и после ой-ой, мене снасиловали, и с пальца сосут, что там было.

Помолчал и добавил возмущенно-благочестиво:

— Суки такие…

— Я… — Инга огляделась, собираясь с мыслями.

Соврать. Спасти Горчика. Который через недолгое время снова куда-нибудь вляпается, таков уж он. Да если бы могла. Но не сможет ведь. Написать. И еще сидеть там, смотреть в глаза под фуражкой и кивать и говорить слова. Да, был со мной. Да, мы ходили, гуляли. До часу ночи.

— Я…

Она вскочила и кинулась в маленькую ванную. Щупая рукой край унитаза, упала на коленки, выворачиваясь в гулкое нутро пустым желудком. Да что же это…

И подняла мокрое лицо, сглатывая горечь и прислушиваясь.

— Иди, — вполголоса говорил Петр, шоркая локтем о приоткрытую дверь, — иди, давай, не видишь, ей плохо, и вообще, чего она будет, из-за твоего Горчика, соваться.

— Михайлова, — от входной двери безнадежно позвал Сапог.

Она встала, покачиваясь и вытирая рукой потное лицо. Вышла, и, прислонясь к косяку, сказала сипло:

— Петр. Не трогай его. Я не сумею соврать, Валька, прости. Только хуже сделаю. Вот Петр, он напишет.

— Что? — удивился Петр, убирая руку с толстого плеча Сапога.

— Э? — Сапог уставился снизу на возмущенное мужское лицо.

— Пожалуйста, — сказала девочка, — ну, пожалуйста. Давай поедем сейчас, туда всего полчаса. Ты напишешь, и у тебя билет. Завтра уедешь. И никто ведь не будет, туда в Москву. А его не посадят. Дядька Сапога так и сказал. Всего нужна бумажка. Одна. Поедем, а? Петенька… Любимый мой!

Каменев молчал. И Валька молчал, переводя с мужчины на девочку круглые глаза.

— Хочешь? Ну что хочешь, чтоб я? Хочешь… — она оглянулась, ища сокровищ, которых у нее не было. И снова повторила, глядя и прижимая к груди руки, зная — поймет, о чем она:

— Ну, хочешь? И мы…

— Черт! — рявкнул Петр, толкая Сапога снова в комнату, — да замолчи уже! Мать Тереза нашлась!

Заходил по комнате, шлепая босыми ногами. Две головы поворачивались, следя, как ходит и ругается вполголоса. Ударился ногой о стул, пнул его. И с размаху сел на постель, нагнулся, натягивая сандалии. Инга рванулась к столу, хватая свою полотняную сумку.

— Ты не поедешь, — распорядился сквозь зубы Петр, — сиди уже тут, правдорубица недоделанная.

Нет, сейчас выйдем, и мотай домой. Чтоб бабка тоже не вызвала милицию, если опоздаем к рассвету. Сапог, где тут тачку можно?

— У выезда, — с готовностью отозвался Сапог, спешно прожевывая утащенное из пачки на столе печенье, — там Рафик стоит. Ну не машина, а Рафик, на москвиче. Он всегда ночью таксует. Щас пусто, за двадцать минут доедем.

Петр пригладил лохматые волосы ладонью. Осмотрел комнату, постель, стол с упавшими свечками. Кивнул Инге:

— На выход, маленькая. И не хлюпай, ты там не нужна. Хочешь, чтоб мы вытащили твоего мушкетера?

И снова кивнул, в ответ на ее кивок.

— Тогда слушайся.

— Да, — важно подтвердил Сапог, тоже приглаживая масляно-коричневые волосы.

Сидя в темной машине, рядом с шофером, пока Сапог вертелся на заднем сиденье, припадая то к одному окну, то к другому — наслаждался поездкой, Петр сжимал и разжимал кулак. На правой ладони кожа держала память о босых ступнях — подсадил в окно, и когда высунулась — помахал рукой, молча отступая в кусты.

Вот так, свет ты Каменев, усмехнулся, поглядывая на горбоносый профиль зевающего Рафика, вместо памяти о горячей упругой груди с твердыми сосками, или о тайном влажном, — босые узкие ступни, жесткие пяточки. И снова умилился, с радостной грустью и облегчением думая — из города сразу же на заказанное утреннее такси в Симферополь. И домой.

17

Когда биолог Костя ругался, голос у него становился высоким, почти женским, с протяжными укоризненными интонациями.

— Ну-у, де-евочки, еще вчера рассаду надо было. А в-ы-ы что же? Ну и что не платят зарплату, сказа-али же, в конце месяца дадут сразу. За два. Та-ак, быстро, чтоб к вечеру все торчало и зеленело!

— Чтоб твое торчало позеленело, — вполголоса сказала ему в спину крупная, как дом, Оля, подымая полиэтиленовый ящичек и с грохотом ставя его на доски длинного рабочего стола. Ростки в ящике затрепетали.

— Вы мне, Ольга Викторовна? — проблеял Костя, поворачиваясь под сдавленное хихиканье девочек в серых халатах.

— Нет, миленький. Я чтоб запомнить — торчало, зеленело, — честно ответила Оля, одергивая халат и выставляя в костину сторону необъятную грудь.

Инга тоже улыбнулась, осторожно вынимая из пластика ростки с комками черной земли на нежных корешках и выкладывая их рядом с приготовленными торфяными горшочками.

Костя подозрительно оглядел бригаду и пошел к выходу. По белой спине ползли тени от растяжек каркаса. В дверях остановился, напомнить:

— Завтра тоже рабочий день, не забыли?