Инга
Шрифт:
Ей стало зябко, и она снова застегнула куртку. Вспомнила вдруг с урока литературы «подай-ка мне, братец Очумелов, шинель, что-то холодно стало» и засмеялась, почти всхлипывая. А темные густые брови уже хмурились упрямо. И если бы увидела ее сейчас Вива, то всплеснула бы руками, с юмором покоряясь, ее детка снова закусила удила, вот же упрямая любимая девочка, Вивина радость и сердечная боль.
— Значит так, — сказала себе шепотом, вздыхая и поправляя волосы, — ни минутки тебе роздыху, поняла? Станешь — сама. Лучшая. Хрен всякие ромалы тебя напугают.
Вставая, пожалела, что праздники еще впереди. Все закрыто, библиотека и оранжерея. Ничего, переждать пару дней и всем она нос утрет. Нафиг.
Грозно думая грозные мысли, отправилась к автобусной остановке.
А вечером, когда уже совсем стемнело и они с Вивой в кухне резали салат, радуясь тому, что свет не отключили и елка мигает цветными лампочками, прибежала к забору Валя Ситникова, тряся плохо надетой галошей, уцепилась за калитку. Закричала в приоткрытую форточку:
— Ой, та шо падает и падает, тю. Иночка, побеги к нам, там тебе звонят, с Москвы. Та быстрее давай деточка, это ж международный теперь звонок! Пока топчешься, там мужчине денежка ж капает.
И, поспешая рядом с Ингой, тяжело дыша, любопытно спрашивала:
— А то, наверно, ж художник, да? Что у Тони снимал. Ты его спроси, Иночка, может, кто схочет, так у нас две ж комнаты, хорошие.
— Да? — сказала Инга в тяжеленькую трубку, — да, алло?
— Здравствуй, цыпленок…
Она молчала. И Петр, помолчав, с юмором спросил:
— Это точно та Инга, что мне жизнь перевернула? Или другую позвали?
— Это я. Здравствуй.
— А что голосок такой? Не рада мне?
Инга растерянно молчала. Вот если бы спросил, у тебя там ничего не случилось? А он сразу — радуйся, мол, моему первому за полгода звонку.
— Понял. Слушают там тебя. Хорошо, я сам скажу, а ты только говори мне, да, а я буду знать, это значит — да, мой любимый. Да?
Молчать дальше было совсем неприлично, да и Валя крутилась неподалеку, мелькала за полуоткрытой дверью, неслышно ступая и вроде задерживая дыхание даже. Но она молчала.
— Иннга, девочка. Я картину закончил. Даже повисела она в выставочном зале, месяц. Прости, не сказал раньше. Думал прислать тебе фотографии, да пару вырезок, но…
Он вдруг замялся, но так же бодро продолжил:
— Да как-то не успел, все дела, сама понимаешь, суета, праздники вот. У меня большой заказ, на оформление ресторанного зала. Кажется, левая работка, но если с умом подойти, все прекрасно можно совместить, и искусство и шабашку. Только вот время съедается совершенно все. Ты слушаешь там?
— Да…
Я тебе в январе вышлю журнальчик. Там фото и небольшая заметка. Написал журналюга, конечно, фигню, им бы руки поотрывать, за пустопорожнее. Ну да ладно. Ты же умница, между строк прочитаешь. Да?
— Да.
Петр рассмеялся. Хмыкнул.
— Странный у нас получается разговор. Сейчас спрошу «да?» и ты мне ответишь — да…
Инга молчала. И вдруг спохватившись, сказала невнятно:
— Спасибо
— За что? Молчишь. Ладно, понял. Не за что, милая, я рад, что какой-то новый мир тебе открылся. Будешь знать, что он большой.
«О чем он?», думала Инга, перекладывая трубку к другому уху, не понял, да, наверное, не понял. Ну не рассказывать же при Вале, про деньги. И про Сережу.
— Ладно, — снова раздумчиво сказал Петр.
А Инга взмолилась мысленно, да хватит уже твоих «ладно». И изумилась поднимающемуся в ней раздражению.
— Будем прощаться? — мужской голос становился все более напряженным и бодрым, — с праздником тебя, передавай привет великолепной Виве, и мушкетеру своему тоже. Как он там, кстати?
— Уехал.
— Ну, поболтается где и вернется. Ты там аккуратнее с ним, поняла? Скучаешь?
— Да, — ответила Инга сломанным голосом, — да, очень.
Отвернулась от Вали, которая делала ей знаки из двери — про комнаты, не забудь же!
— Ну, славно. А я уж боялся, забыла меня совсем.
Она открыла рот, недоуменно сводя брови. Решил, что про него сказала. А она же…
— Цыпленок, пока-пока. Я тебя целую, милая летняя девочка.
— Петр! Подожди!
— Что?
— Тут Валя спрашивает. Теть Валя. Если кому надо, то у нее комнаты.
И замолчала, с удивлением слушая, как он хохочет. Оборвав смех, Петр сказал:
— Ну, уморила. Ладно. Тьфу, да что привязалось словечко, будто пацан какой. Инга. Ты слушаешь меня? Я тебе писал, и еще скажу, ты загадай желание, на самый праздник. Я приеду, поняла? И ты меня встретишь. Обещала, помнишь?
— Помню.
— И ты меня целуешь, сейчас вот прямо.
— С новым годом, Петр, — быстро сказала она, и с изумлением глядя на свою руку, прижала трубкой рычаг.
Кивая на Валины благодарности, жаркие вопросы и поспешные рассказы о том, как нужны жильцы-то, выскочила и быстро пошла обратно, встала у калитки, держась за штакетину. Пыталась собрать во что-то стройное ту кучу-малу, которая, вдруг ахнув, насыпалась внутри, торча в разные стороны непонятными углами и краешками.
Ждала. Как ждала-то! Позвонил. И журнал вышлет и сказал всякого. И в конце, прямо просил, чтоб откликнулась, ну не дура же она совсем, слышала по голосу, даже попрощаться никак не мог, тянул резину. А она? Она что?
Прошла мимо внимательной Вивы, стоящей у стола с большим ножом.
— Ба, я полежу. Устала что-то.
И войдя в комнату, выключила ненужный свет, повалилась на постель, поджимая к животу ноги в шерстяных носках. Сунула руку под подушку и вытащила листок с Сережиными словами. Вот все и расплелось, и заново сплелось. Мальчик Сережа… Ты, говорит, живи, как хочешь слова не скажу. Нескоро только то будет. Господи, а у нее даже фотографии его нету! Ни одной. Хоть бы в Керчи затащила в ателье, пусть криво косо сделали, но пусть бы была. А теперь он в Чакви. Может, и там его нету. И зря она обижается, посмотрела на Рома поближе, послушала. Да от таких на край света сбежать и то мало. Бедный, бедный Серый, ее мальчик-бибиси. Вива сказала — только чудо может все изменить. А ее любовь? Вдруг чудо — это как раз любовь? Только любить нужно так горячо, как сумеется.