Инга
Шрифт:
Пошел к ней, все быстрее, потом побежал, хотя всего там — пять или шесть больших шагов. И поймал, обхватывая руками, с разгону утыкаясь лицом в черные, нагретые солнцем волосы. Застыл, а ее сердце отчаянно колотилось в его грудь, будто хотело вырваться и переселиться.
Время шло, бежало, летело и замирало, не трогая их, облитых полуденным тяжким светом, проносилось над головами — светлой и темной, над прижатыми плечами, над руками, что схватились и не расцепить. И четыре ноги держали два тела, две фигуры. Мальчик и его
— На… — хрипло начал он, а она одновременно прерывисто вздохнула и он замолчал, чтоб сказала. И оба засмеялись.
— Наконец-то, — пожаловалась она и прижала его к себе еще крепче, втискивая лицо в плечо, — Господи, на-ко-нец-то!
— Да. Я. Да, наконец-то.
— Ты… — снова сказали вместе. И снова засмеялись, покачиваясь, и она чуть не упала, а он подхватил, переступив ногами, бережно, чтоб не отдавить ей ногу в пыльной сандалетке.
— Ох, — сказала она. Плечи затряслись.
— Инга. Не реви, Михайлова. Ну что опять, все время ты. Через меня.
— Из-за, — басом поправила она, — из-за тебя. Да-а-а-а…
Он бережно отодвинулся, чтоб посмотреть в лицо. Снова нагнулся, языком слизывая текущие по щекам слезы.
— Ты, — шепотом сказала она, жмурясь и широко открывая глаза снова, водя ими по узкому загорелому лицу, по тонкому носу в еле видной россыпи веснушек, — перестань, я сейчас…
— Что?
— Я кончу, сейчас прямо. Прекрати ты, чертов бибиси. Мой.
— Девочка, — ответил, не имея сил отпустить ее плечи, прижимал, чтоб ее грудь, вся-вся была его, — ляля моя, ты моя цаца, Инга цаца, моя быстрая девочка, моя ляпушка… моя…
И она, сердито смеясь, забилась в его руках, каменных и бережных, как пойманная им рыба. Запрокинула лицо, показывая шею с натянутой быстрой жилкой. Горчик медленно опустил лицо и уткнулся губами, продолжая держать ее, оберегая и говоря руками — дом, Инга, нет никого, наплюй, Михайлова, цаца моя, ты у меня, я вокруг.
Она плакала, улыбаясь, и он, подождав, медленно поводя плечами, сделал так, что она опустила руки на его поясницу, обняла, становясь рядом. Краснела, не отводя от него глаз. Не сказал ничего, просто повел к лесенке, и вместе спустились, на краешек маленькой площади, а с другого краю сверкал витриной магазинчик.
— Хочешь, посиди тут, в деревьях. Мне нужно…
— Я с тобой!
— Да, — он засмеялся, запрокидывая лицо к выгоревшему небу, обнимая ее, пошел через площадь, как идут по льду.
— Да, — согласилась она, смеясь.
— Это Лика, — понял Горчик перед входом в темный прохладный зальчик, — Лика, да? Ей бы памятник. Если б умел.
— Я на неделю приехала.
— Молчи. Я лопну сейчас.
— Да.
— Мороженое будешь? Апельсиновое есть? Здрасти. И пакет тут, должен.
— Здравствуйте, Вадим Иваныч, — пропела полная крахмальная тетка, благожелательно разглядывая растерянные, как со сна, лица, — нет апельсинового,
— Пошел, — согласился Горчик, сгребая мороженое, — передам. Куда пошел?
— И, — кокетливо смутилась Тамара, поправляя кружевную наколку, — да просто пошел и все. И сразу к папи! Так и скажите!
— Да, — с готовностью кивнул Горчик, — обязательно передам. К папи. Вы очень хорошая женщина, Тамара. Я передам.
Облокотившись на прилавок, Тамара любопытно смотрела, как мальчик неловко пихает в рюкзак пакеты с крупой, а девочка держит в руке два эскимо, переступая сандалетами и не отводя от него глаз.
— Еще вот, — спохватился Горчик, — шампанского. Бутылку. Нет, две, давайте две.
— И за Михасика выпейте, с мамой, — сказала Тамара, отсчитывая сдачу.
— Да.
Они вышли, таща рюкзак и сумку с бутылками. Встали под акацией, и, разворачивая липкие обертки, молча смотрели друг на друга.
— Моя сумка, — сказала Инга, — она там. Упала.
— Вон лежит. Щас. Скоро поезд.
— Да.
— Ты, правда, на неделю?
Она кивнула.
На раскаленной платформе сели на лавку, и Инга, вздыхая, привалилась к Сережиному плечу. Он обнял ее и поцеловал в волосы.
— Еще. Еще так сделай.
— Не. Губы липкие. Измажу.
— А потом? Когда доедим?
— Сто раз, Михайлова. Тыщу. Еще убегать будешь и ругаться. Надоем ведь.
— Нет. Никогда-никогда. А нам долго идти? К твоей Лике?
— Угу. Два часа ехать, потом до вечера идти. С ними мы даже заночевали, в степи, но они ж старики.
— Хорошо, — успокоилась Инга. И он засмеялся, доедая шоколадные крошки.
— Что хорошо? Что старики?
— Что долго. Хочу с тобой долго.
— Так и будет. Всегда.
28
И много позже, в разные времена своей жизни, Инга, перебирая в памяти семь жарких неторопливых дней на пустынном морском берегу, замирала, подавленная неохватностью того небольшого по меркам жизни прошлого. То пыталась встроить его в канву, ища кончики, связывая их с предыдущими событиями, и пробуя вытащить нитку, что стала началом событий будущих. И останавливалась, недоумевая и так и не сумев решить — а есть ли связь. То просто погружалась в счастье обладания сокровищем, понимая — это было, было и ничего уже не изменить, семь драгоценных дней оказались в ее вечной власти, стали ее богатством. И чувствуя, как взрослея и осознавая себя, неумолимо глупеет, обрастая опытом, страхами, привычками, снова и снова поражалась тому, как мудры были двое детей, что встретились для главного — ничего не испортить. Ничем. Ни недавним беспокойным прошлым. Ни скорым будущим, от которого не убежишь.