Инга
Шрифт:
— Не. В четвертом классе. Помнишь, когда портфель.
Она передернула плечами, пытаясь слить в одно тощего пацана с прищуренными глазами, что подошел нахальной походочкой и дернул из рук старый портфель. И этого вот — ее Сережу, выжаренного солнцем, с белыми волосами и узким прекрасным лицом.
— Ох, я испугалась. И разозлилась. Думала, дурак, снова лезет драться.
— Я понести хотел.
— Что?
— Хотел понести, — пояснил он терпеливо, глядя снизу серыми глазами, полными солнца, — тебе, чтоб как
Поднял руку, трогая ее закрытый глаз.
— А я подумала. Ты меня прости.
— Да ладно тебе. То давно ж было.
Она нагнулась, целуя полураскрытые губы. Маялась внезапной виной. Господи, а вдруг все сложилось бы по-другому! Умная Инга улыбнулась бы и подала ему портфель. Дальше шли бы вместе. И он уже не один. Никогда. У него Инга. И жизнь его была бы другой, обязательно.
— Маленький мой, — шептала, отрываясь, и снова целовала, нос и скулы, переносицу, веки с ресницами, — ты мой Сережка, ох, какая же я дура.
— Я и говорю, — согласился мальчик, крутясь на ее коленках, — всегда говорю. А ты не веришь.
— Ну, тебя. За это будут тебе дети. Один будет точно. Или одна.
Он закрыл глаза, думая стесненно, да мы сами еще. Но снова ушел в первую ночь, когда стаскивал с нее шортики, а она послушно поднимала ноги, помогая, а сама спала уже вовсю. И осторожно подумал дальше, ну да, что такого-то. Мы вместе будем любить. Как вот друг друга.
— Если ты сейчас не встанешь, — сказала Инга, — мы вообще не встанем. А шли зачем-то.
— Встаю.
Она еще посидела в тени, с удивлением глядя, как он разворачивает тряпку, вытаскивая ржавую железку и маленький молоток. И тоже встала, немного ревниво поняв, он вдруг стал думать о чем-то другом, что не связано с ней. Пошел вдоль камней, осматривая, наклоняя голову. Трогал свободной рукой, проводя ладонью по шершавой хлебной поверхности.
Инга повесила на плечо пустую сумку, застегнула сандалии и пошла в степь, вдоль низкой гряды, почти ушедшей в сухую глину. Надо набрать травы, вечером сделать Ивану чай. А еще спросить, как Лика узнала номер Вали Ситниковой. И вообще все о них интересно.
Она старалась не убредать далеко. На самой границе песка и травы аккуратно сорвала несколько веток синеголовника, топырящего солнышки острых колючек. Слушая, как степь немолчно звенит песнями цикад, уходила дальше, рвала растущие пучками сероватые стебли грудного чая, с желтыми корзинками мелких подсушенных цветков. Выпрямляясь, оглядела желтые, красноватые и серые от солнца травы. Решила — хватит, полыни и чабреца с подорожником можно набрать и рядом с лагерем. И пошла обратно, ища глазами среди камней Сережину фигуру.
Услышала его раньше. Сильный удар железа по камню заставлял воздух звенеть, стихал и сменялся медленной чередой ударов слабее. Инга бросила сумку
— Вот ты! — ступила в воду, обходя самый крайний камень. Он, слегка повалясь на более мелкие, был обращен к морю плоской стороной размером с теннисный стол. Серега стоял по колено в воде, перед невидимой с берега плоскостью. И приставив зубило к камню, ударял молотком.
Кивнул, смахивая со лба волосы.
— Ты там будь. Не лезь в воду. Не хочу, чтоб видела, ладно?
— А наверх можно? — она влезла по неровным случайным ступеням и села на широкий край, свешивая ноги.
— Сиди. Не маши ногами только, а то зашибу.
Ей было интересно, что он там колотит. Неужели умеет? Не стала спрашивать, подумала, счастливо пугаясь — а вдруг меня? И тут же захихикала, представив себе выбитый в камне навечно кривенький детский рисунок точка-точка-запятая, но с подписью «Инга плюс Сережа»…
Вдруг, повернув мысли в другую сторону, может быть, из-за этого плюса меж двух имен, сказала:
— Лика очень хорошая, правда?
Серега внимательно глянул сощуренными глазами. Ударил и снова прицелился.
— Очень.
— И Иван.
— Да, — «боммг» — отозвался камень.
— Умные оба. Наверное, счастливые.
— Не знаю, ляля моя. — «боммг-боммг», — кажется у дочки там сильные проблемы с мужем, Лика переживает. И Вадик ихний тот еще перец. Я б так не говорил, они все шуточками, с любовью. Но я ж вижу. Ну и чего рассказывают, слышу тоже.
— Все равно счастливые. Они вместе. Всегда.
Боммг, говорил камень. Кричала чайка, плюхалась в воду, шлепая себя, как брошенный камушек.
— А ты почему вдруг про них? — он примерился, снова стал класть мерные зарубки, отворачивая лицо от летящих осколков.
— Вдруг, — ответила девочка, ерзая. Пожаловалась:
— Попу колет.
— Слезай, — он размахнулся и кинул на берег железки, протянул руки, — не, лучше прыгай, я поймаю.
Она завизжала и кинулась вниз, отталкиваясь сандалями от наклонной поверхности. Свалилась мешком, сшибая Горчика в мелкую воду. И он, барахтаясь, закричал, плюясь и фыркая:
— Утопишь, черт. Ну, ты слоненок, ляля. Не-не, шучу, балерина, как есть балерина.
— То-то, — наставительно сказала Инга, поднимаясь и таща его за руку из воды, — ой… Это… это же…
На покатой поверхности, шершаво-желтой, глубокими сильными штрихами были вырезаны две фигуры. Высокий мужчина, стоит, как стоят в музее античные статуи, нога чуть согнута, рука держит опущенный щит, а вторая вытянута к стоящей рядом женщине. Тоже высокой, с сильными плечами и крутой шеей, очерченной плавным изгибом — одной, но верной линией. И фигура ее еле намечена, под ниспадающими складками ткани. Но видно — повернулась к нему, протягивая руку к бедру.