Инкубья дочь
Шрифт:
И теперь, стоя перед красноглазым, бледным Либерти, Чет абсолютно точно понимал, что не хочет убивать его. Даже в роли упыря. Он мысленно ругал себя за неуместные сантименты, но сосредоточиться не получалось. Понимая, что тянуть время бесконечно не выйдет, Чет судорожно искал вариант, за который можно зацепиться и отложить казнь. И вариант нашелся. Столь очевидный, что Ныряльщик даже обругал себя мысленно за тугодумие.
– Слушай-ка, – обратился он к упырю. – Ты вообще помнишь, как прыгал в колодец, как выбрался оттуда?
Вопрос поставил Либерти Эя в тупик.
– Нет. Помню прыжок, а потом… потом не помню ничего, – он прикрыл глаза, снова обратившись к памяти. – Что-то смутное было… звали меня будто… будто лежал я где-то в полной тишине…
– Понятно все с тобой, – Чет задумчиво потер подбородок, взвесив все за и против, строго посмотрел на Белку. – В общем так: я упыря пока оставлю. Может, вспомнит чего интересного.
– Ах! Спасибо! – у Белки даже дух от счастья захватило. Она не верила собственной удаче.
– Погоди радоваться, – остудил ее пыл Ныряльщик. – В дом его приглашать нельзя ни под каким предлогом, поняла? Как бы ни просился, как бы ни умалял и ни соблазнял. Он упырь, не забывай об этом.
– Так куда ж мне его… – начала было Белка, на что Чет резко заявил.
– В погреб под замок – и точка! Кормить будешь сырым мясом с кровью, поняла?
– Как же так – сырым? У меня ведь и пироги и суп.
– Пироги с супом оставь себе. И мне. Нам с Вафлей. Пойми ты, он упырь, и у него жажда, а не голод! Кровавая жажда. Свежатинка его успокоит, а пироги вкупе с твоими девчачьими красотами последнего ума лишат.
Чет настроился на длинную и очень суровую нотацию, повторить которую до пущей доходчивости планировал два раза, но в разговор вмешался упырь. Похоже, света хватило ненадолго, и темная сущность вновь взяла верх над несчастной душой Либерти Эя. Резко поменявшись в лице, он кровожадно оскалился и принялся нести всякий упыриный бред. Ему явно хотелось крови и плотских утех. И если постыдные живописания похотливых изощрений относились к Белке, то все угрозы кровавой расправой адресовались персонально Чету.
– Ну ты и скотина, Либ! – сложив руки на груди, с укором произнес тот. – Я тебе, можно сказать, жизнь спас, а ты вот так значит?
– Прости, не знаю, что на меня нашло, – мгновенно просветлев взглядом, спохватился было Либерти Эй и опять озверел. – Да чтоб тебе лопнуть, чертов Зетта! Я сам тебя разорву, понял? На кусочки! И съем! А тебя красавица моя… – обратился уже к Белке, – а тебя… – и снова «вернулся». – Я заранее прошу прощения, милая дева. Предупреждаю, лучше заткните свои благочестивые уши, чтобы не слушать всю эту грязь… А лучше пошли на сеновал, я тебе там такую грязь устрою…
Метания от света к тьме стали резкими. В итоге Либерти Эй принялся ругаться сам с собой. Выглядело это жутко. «Эк его плющит и колбасит, – раздумывал Чет, с интересом наблюдая за мучениями коллеги, – тут тебе не просто упырь, тут целое раздвоение личности, внутренний конфликт, так сказать, первосортный, на зависть любому придворному мозгоправу».
– С ним все хорошо? –
– С ним все плохо, – отрезал Чет, после чего решительно обратился к упырю. – Либ! Оба Либа! Приличный и скотина, слушайте меня сюда. Если хотите и впредь наслаждаться своей развеселой перебранкой – идите в погреб, сидите там тихо и усердно старайтесь вспомнить все то, что случилось после прыжка. А главное, каким путем ты… вернее вы оба выбрались из треклятого колодца. Понятно?
– Понятно, Чет… Пошел ты! – раздалось в ответ.
– А ты, – Ныряльщик грозно навис над Белкой, – не вздумай разболтать о случившемся. А еще, сожги на дворе пук соломы.
– Для чего?
– Пусть на полу след останется. Если прознают про нашего общего друга, скажешь, что я его милостью Пресветлого испепелил. А вот это, – Чет отсыпал на ладонь девушки несколько убивающих пилюль, – в пасть ему пихай, если дурить сильно вздумает.
***
Дом у Лиски, что твой музей! В нем ничего трогать нельзя. За тем следит Лискина матушка – красавица. Она ходит из комнаты в комнату, молчаливая, гордая, царственная, будто герцогиня. Метелочкой с фарфоровых ангелков пыль сбивает. Закончив уборку, матушка садится за тонконогий столик из эбенового дерева и начинает раскладывать пасьянс. Карты порхают у нее в руках, глянцево блестят, ложась на белые салфеточные кружева.
– Лиск, а, Лиск! – Змейкин голос нарушил тишину.
– Тсс, сейчас! На кухню иди, – испуганно замахала на подругу рыжая, быстро глянула на матушку, та сильно не любила шума и беспокойств.
Матушка не заметила гостью, слишком сильно была погружена в свой пасьянс. Валет никак не ложился к даме, а на короля с угла стола опасно наползал жирный хищный туз.
Не дыша, на цыпочках Лиска выскользнула из комнаты. Зашла на кухню и отвязала тяжелые занавески, что заменяли дверь. Те с шелестом сошлись, открыв взгляду рисунок алых маков на салатовом фоне.
Змейка уже ждала ее. С ногами забравшись на табурет, нетерпеливо поблескивала глазами – верный признак того, что хочет что-то рассказать, последними сплетнями поделиться.
– А ты слышала, что Ныряльщик вчера упыря сжег у Белки на дворе?
– Нет, – без особого интереса ответила Лиска. Она села за стол, вынула из ящика мятые карты и принялась тасовать их то в одну, то в другую руку. Наблюдая ее ловкие быстрые движения, Змейка даже забыла на миг, о чем хотела вести разговор, но вскоре спохватилась и продолжила.
– А ты знаешь, что упырь Ныряльщика за руку цапнул?
– М-м-м, цапнул значит? Ну и ладно, подумаешь.
– Так он же теперь тоже в упыря превратится.
– Не превратится.
– Превратится!
– Не превратится. Падре Герман рассказывал, что от простого укуса никто ни в кого не превращается. Там ритуал особый нужен и все такое. Тьме не так-то просто перетащить человека на свою сторону, – Лиска зевнула, обмахнулась картами, сложив из них веер. – Я что, падровские поучения одна слушаю?