Иноходец

Ксенофонтова Ольга

Во рту стало горько, захотелось сплюнуть. Неужели ЭТО и горячее, гибкое тело, вчера так сладостно прижимавшееся к нему, есть одно и то же? Болотные демоны, что за зверь способен творить такое?

На советника было жалко смотреть. Вцепившись в плечи барона, он сбивчиво повторял:

— Мы просто повздорили, она ушла, но она ведь всегда возвращалась, всегда возвращалась… Бог мой, ведь она не кричала, я бы проснулся, но она не кричала, и ведь она же всегда возвращалась… любила уходить, но всегда возвращалась… Почему она не кричала? Почему?!

— Потому что волки сначала перекусывают горло, — тихо сказал кузнец.

Но

его услышали.

— Волки? Почему волки? — растерялся советник, и это позволило лакею наконец оторвать руки Пралотты от пиджака барона и медленно увести хозяина прочь.

— И в самом деле, — маленькие, но цепкие глазки барона Рос-Брандт обратились на верзилу-кузнеца. — Отчего волки, отчего не медведь? Оборотни — медведи, это все знают.

— Это волк, — повторил мужчина в маске и, развернувшись, пошел прочь.

Он должен бы, наверное, суетиться со всеми, и помочь хоронить девушку, но не в состоянии был к ней прикоснуться. Нелепость происходящих здесь смертей ошеломляла. Кому из тварей земных или неземных помешала маленькая, кокетливая глупышка, пусть и слишком увлеченная собственными наслаждениями…

Где-то в кармане больно уколола расстегнувшаяся брошь. Пчелка. Он запустил руку в карман, вытянул ужаливший, как настоящая пчела, предмет. Красивая, дорогая, и два камушка вместо глаз. А сзади — гравировка. Лайоли. Это ее имя? Оно значит — «малышка, детка».

Откуда ему известно, что означает слово «лайоли»? Здесь ведь совершенно иной диалект.

Странновато треснуло совсем рядом. Он замер.

И вдруг мир вокруг тоже треснул. Лопнуло, зашумело в ушах. Заболело горло, и во рту появился привкус крови, а в носу — ее запах. Краски ярко запылали и приобрели объемность. Словно он вынырнул с большой глубины. Жизнь ударила по голове и заставила обратить на себя внимание.

Он вспомнил. Не все, но вспомнил.

Картинки неслись перед затуманенными глазами с такой быстротой, что мужчина вынужден был присесть и опереться спиной на стену.

Джерри. Неудивительно, что имя показалось таким знакомым. Это его имя. Это он — Джерри. Джеральд. Нет — Джерард. Именно так, да. Почему он потерял память? Он был… наказан. Это заклятие. На два… На два месяца. Сегодня как раз два месяца, и прошлое будет постепенно возвращаться к нему. Не сразу.

Значит, Джерард. Кто же он? Не кузнец, точно… Мужчина усмехнулся, посмотрел на свои руки. Ну-ка, чем вы были заняты? Взгляд упал на кованые гарпуны и заготовки для мечей, стоящие рядком на соломе. Оружие вызывало приятные ассоциации. Неужели он — воин? Охотник, иначе с чего было говорить про волка… Еще один толчок из глубины памяти сказал: ты ЗНАЕШЬ, что это — волк. И ЗНАЕШЬ, где он. Просто знаешь.

Точно в полусне, он натянул меховой жилет и присмотрелся к собственноручно выкованному оружию. Отчего же не манит ни один предмет? Медлительно подцепив на запястье смотанную грубую проволоку, мужчина двинулся прочь со двора.

— Эй, ты куда? — окликнул его Анторж, помощник конюшенного. — Слышь, расходиться барон не велели! Будем облаву устраивать!

— Мне нужно, — невпопад сказал кузнец. — Там. И продолжил путь.

— Тю, рехнулся, что ли? Или опять головой стукнулся? — заморгал пацаненок. И стал усиленно думать, не рассказать ли советнику, что его кралечка приходила к кузнецу, и явно не подковы менять. Потом решил — не надо. Она все одно уже мертвая.

Тем временем кузнец дошел до

леса, и лес, чавкнув, расплылся какой-то дырой. Он не боялся, он был уверен — путь лежит туда, и по этому пути пройти возможно. Музыка звала — чертовски знакомая и торжественная музыка. Отчего-то тело стремилось ступать ей в такт, и мужчина не противился желанию. Джерарду, которым он был и опять, по-видимому, должен стать — видней.

Дыра выплюнула его в совершенно иное место. Если волк — здесь, то теперь ясно, почему ни одна облава не увенчалась успехом.

Степь. Тихая, солнечная, от тени под ногами до самого горизонта. Пахучие травы, распаренные теплом, еле-еле шевелятся. Беспамятство сползало с души, подобно пленке на незрелом орехе, неумолимо, хотя и медленно. Там обнажался кусочек, здесь кусочек. Орех должен очиститься полностью, но — когда? Вот травы раздвигаются, пропуская чье-то большое стремительное тело, вот блестят глаза и встает дыбом жесткая черная шерсть…

Помогай, хозяин-кукловод. Помогай, если хочешь жить!

— Рррр, — оскалился волк, а потом необычно, но довольно четко засмеялся.

— Что смешного? — спросил человек.

— Ты смешной. В чужой шкурре. Двуногий. С трряпкой на лице. Зачем пришел?

Еще кусочек ореховой пленки. Чужие, витиеватые слова на языке.

— Я — Иноходец.

— Иноходец? — зверь снова порычал-похохотал, высовывая от жары язык. — Поздновато объявился.

— Я, Иноходец Джерард, пришел убить тебя. Ты должен знать, что перешел границу и сделал этот мир своими охотничьими угодьями зря. Люди для созданий твоего мира не игрушка и не пища. Наказание будет таково, что больше тебе не возрождаться. Нигде. Никогда.

— Я, сын Дара и Мори, не боюсь тебя, Иноходец. Мне наплевать на границы, мои ноги быстрее, чем уродливые отростки тупых сторожей. Я сделал из этого мира то, что мне хотелось. Я нашел здесь подругу, и она принесла мне сильных здоровых щенков.

Зачем мне возрождаться, если я ПРОДОЛЖАЮСЬ? Ответь, Иноходец. Ты не возродишься и не продолжишься. Почему же я должен бояться такое несчастное создание, как ты? Мне есть за что сражаться. Я познал эту жизнь, как познавал свою подругу, и жизнь любила меня, как она. За что будешь драться ты, Иноходец, когда против тебя станет тот, кого ты не сможешь победить? Что будешь вспоминать?

Волк прыгнул.

Джерард принял удар распластавшегося в воздухе тела, споткнулся и упал на одно колено. Зверь зарычал, пытаясь дотянуться до горла, но руки противника удерживали его.

Мелькнула проволока, затягиваясь на мощной мохнатой шее, — и в пару секунд отрезанная голова волка упала на залитую кровью траву.

А тот, кто поднялся с колен, и уходил в не захлопнувшийся, выжидающий проем, не оборачиваясь, делал это слишком поспешно для победителя. Слишком.

О безымянные боги, спящие в темноте полузабытых лесных капищ, о безликие идолы на перекрестках дорог, отчего так страшно просыпаться мне после наколдованного забытья, так жаль впускать в свою душу незнакомца. Это мрачное ликование убийцы — чужое! Это умелое, ловкое, беспощадное тело — чужое! Это облегчение выполненного долга — чужое! Спокойствие и некоторая холодность прошедших недель, обернувшаяся надменным безразличием к чужим страданиям; тихая угрюмая сосредоточенность, превратившаяся в последовательную жестокость — чувства-перевертыши, где же вы были спрятаны?