Иноходец
Шрифт:
— А кто-то дрыхнет… А я не охотник! Поозверели тут.
Раздраженное бурчание принадлежало полноватому мужчине, которого Джерард запомнил вроде как поваром. Да уж, обладатель такой щегольской бородки, явного подражания моде высшего света, должен считать вопиющим унижением необходимость добывать ингредиенты для блюд прямо из среды их обитания. Судя по цесарке, свисавшей вниз головой из-за пояса — точно снял с гнезда, с выводка. Во-первых, сезон, а во-вторых, повезло: два лысых черта подстрелил бы этот надменный толстячок резвую птицу, не будь она снулой и слабой во время высиживания. Еще и хает удачу в голос. Неблагодарный.
Вернулся и кучер,
— Грибов кинь, — вдруг выдал Джерард, — вон, с дерева, серых.
— Зачем? — опешил кучер, забыв даже возмутиться тому, что всякий арестант начинает от безделья раздавать советы.
— Ледяная рыба нерестится. А икра у нее ядовитая. Ты же воду не на середине брал, а у берега, и мелочь эту не видать. Грибы бросишь, они яд впитают, выкинь их — и вари все, что угодно. Такая уж вода зимой тут, у Рос-Брандтов.
Кучер покосился на пленника, но указанные действия произвел. Повар почесал в затылке, перестал ворчать и энергично принялся точить ножи. Брошенные в нагревающуюся воду грибы запахли вкусной пряностью. Рот наполнился слюной, свело живот. «Я голодный, — констатировал Джерард, впрочем, без удивления. — А никто кормить не нанимался. А голод, даже слабый, я переношу плохо, просто отвратительно. Тошнит, кружится голова, обязательно болят виски. Когда-то мне пришлось очень сильно голодать, и с тех пор…»
Следуя настойчивой боли в пустом желудке, Джерард плавно соскользнул обратно в заштормившее озеро памяти, в события, которые, как он предположил, уже не вызовут улыбки.
Джерри-2
… не в пирогах счастье…
Голод.
Неурожайный, «пустой» год. Ветреная зима. Сухое лето.
Тяжело крестьянину, но — можно держаться, пусть на грани, если, конечно, лендлорд смилуется и перенесет арендную плату на будущий урожай.
Тяжело ремесленнику — еда вздорожала, и нужно производить больше товара, а как делать это с такой скудной кормежкой? Выходит замкнутый круг. Но — можно держаться: работать день и ночь, да всю семью от мала до велика усадить за гончарные круги, за станки ткацкие. Выдержать! До тех пор, пока из дальних провинций не придут корабли, империя большая, авось там не было засухи, с ними поторговать.
Не очень сытно и лордам. Прекратятся приемы да большие празднества, перестанет наезжать в гости родня целыми полками, по-стройнеют талии графинь да баронесс. Не велика беда, а где-то и польза.
Купцам вполне терпимо. Некоторые из зерноторговцев, кто совести не имеет и суда смертного не боится, те миллионерами станут. Кровь и слезы человеческие в деньги не впитываются.
Монахам едино, одни они постятся или со всем миром.
Ученых покормят покровители, да и сколько там тех ученых?
Нет неблагодарнее и неуместнее занятия в голодный год, чем лицедейство. Столичные театры закрылись, а что уж бродягам! Слезы вызвать не вопрос, они и так рекою в каждом селе. Ну а улыбку и того проще: покажи зрителям свиную ногу, заулыбаются — аж услышишь, как зубы клацнут! И пустоголовое, ветреное ремесло твое принесет тебе пинки и матерную брань, но что обижаться? Отдаст кусок свой или своих детей только святой, а святые — только на картинках, а перед картинками темно, перестали сало на свечи изводить. И так помолимся.
Джерри исполнилось семнадцать. Его день рождения как раз ознаменовался бесславной,
Джерри потрогал языком зубы, которые в последнее время начали пошатываться и, созерцая серое мясо мула, сказал себе: от голода — умирают. Ты можешь умереть. Все могут.
Он зачарованно глядел, как медленно и через силу двигают руками, ногами, даже губами его выдохшиеся спутники. Люди-тени. Об игре не шло и речи, они просили любой работы везде, где останавливались, но даже счастье чистить хлев выпадало редко, а в малых селах люди уже с самого въезда гнали и гнали их прочь.
Сдувшийся, вроде мыльного пузыря, вожак Дан. Прежде крупная и гладкая, а теперь похожая на угловатую жердь Тори. Вики, от которой остались, наверное, лишь негасимые угли цыганских очей да изрядно посоленные сединой кудри. Согнувшаяся и молчаливая Бэт, порою плачущая оттого, что нет сил вдеть нитку в иголку. Сам Джерри не заглядывал в зеркало — и так ясно, что он там увидит: длинного тощего подростка с остро торчащим кадыком, тонким носом, синими тенями на бледном лице. И зачем на такое любоваться?
С утра потянули повозку Джерри и Дан. Джерри имел наглость высказать предложение доползти до графского имения Рос-Альт и в обмен на остатки «мулятины» попроситься пожить до весны. Без лошади, в голом поле все одно подыхать! А там — мало ли. Большое имение. Авось работку подкинут.
Мысль была разумной. Дан спорил яростно и долго лишь затем, чтобы показать норов, ну а потом впрягся рядом с пацаном. Бэт оставили в телеге — толку с нее? Тори и Вики толкали развалюху сзади.
Так и причалили. Мясо и впрямь оказало волшебное действие, несмотря на свою отвратную наружность. Кормить их, правда, обязались не мясом, а кукурузными лепешками да капустой, зато обещали не докладывать пока о постояльцах графу. Комедианты в свою очередь клялись жить тихо и незаметно. Буянить они не смогли бы при всем желании.
Амбар с зерном тут охранялся, как императорская сокровищница. Сторожа морды имели сытые — по сравнению с местными доходягами, конечно, и за эти самые морды были тихо ненавидимы, и то был барьер, отделяющий нескольких верзил от возможности сговора с кем-то из голодной массы крепостных. На южной стороне сарая всегда паслось втрое больше охранников. Измученный любопытством (это чувство родилось раньше него и умирало последним), Джерри, если бы имел силы, сделал бы подкоп под секретное строение. Но это не понадобилось. Ранним-ранним утром, перемалывая на ручной мельнице кукурузу, Джерри услышал раскатистый звук. Сначала подумал, будто выкрошился жернов, или камешек попал со стороны. Потом звук стал пронзительно-визгливым, и парень аж подавился воздухом от догадки.
Гард и все его псы, там же свиньи! Совсем тронулся умом, не отличить шум жерновов от поросячьего визга. Но, лесные боги, чем же они кормят такую прожорливую живность? Есть в поместье баран и две овцы, они едят степные колючки. Есть старая белая кобыла, едва движется, видно, скоро прирежут ее. Есть коза — такое чувство, что волшебная, потому как доится, и молоком кормят графского младенца, на что графиня оказалась неспособна. Есть вол, еле-еле волочит копыта, а уж работает за целое стадо. Но — свиньи? Капризные, часто болеющие, много жрущие и бесполезные до самой своей смерти. Не слишком ли большая роскошь?