Инсула
Шрифт:
Федотова подушила шею и запястья, совсем слегка (как учил связист – он вообще ее очень многому научил за эти годы, но всякий раз тщеславие берет верх, и думаешь, что научилась бы в любом случае, и с другим бы научилась,
Она попыталась вслушаться в слова песни, но очень мешали скобарские интонации певицы, возможно очень известной, и мешало то, что баба поет слова, написанные от лица мужика.
НаградС собой не взять.Слова лишь есть.И Божья милость.В соседях быть,детей креститьМне вместе с нимне приходилось.Но те, кто зналего вблизиС теплом расскажут,и подробно,Как были с ним.И я такимЕго запомнил.Все-таки Федотова вслушалась. Явно хорошего человека кто-то вспоминал, в стихах. Действительно хорошего, скорее всего достойного. Из ветеранов, наверное, раз «ни под обстрелом» – поскольку никакие последующие военные игры не вспоминались в таком ключе – «под обстрелом» – понятно было, что за обстрел, где и как. Еще немного и в школе будут проходить, возможно уже проходят.
Жюриво всей красе,А судей нет.Ушли на базу.Я видел то,что знали все,И что в глазабросалось сразу:Что самым честнымна землеИ самым стойкимбыл он ровня,И был любим.И я такимЕго запомнил.А если скажеткто другойЧто был он вовсене такой —Не верь ему.Он щедрым был,И бескорыстным,и любил,И был любим,и я такимЕго запомнил.Дальше было много пошлых аккордов и риффов, и Федотова выключила радио.
Она быстро оделась в приготовленное – разгладила и оправила все таким образом, будто вот она, Федотова, уже целый час сидит в кресле с книжкой. Сидеть в кресле с книжкой и бокалом вина ее научил, опять же, связист. Лёшка тоже читал книжки – у Лёшки была слабость к истории, поскольку история – это рассказ о власти и влиянии. Вроде бы даже Плутарха осилил, и много времени посвятил тщательному изучению некоторых томов из собрания супругов Дюрант, в планшете постоянно высвечивался англо-русский словарь.
Фото
Дождик продолжал бомбить крыши и карнизы. Федотова наполнила бокал до половины, села в кресло, положила босые, фантастически красивые свои ноги на журнальный столик – из хулиганства, естественно, пуфики эти всякие – не для нас, людей бывалых, что бы связисты об этом не думали – включила даже лампу, и открыла книжку в заложенном месте.
***
Два трупа продолжали лежать по центру гостиной четы Кипиани. Цицерон, Вадик, Мими, и выживший охранник, дополняющие композицию, одновременно повернулись к двери: вошел мрачный и деловой Зураб Кипиани и сразу спросил у выжившего охранника:
– Когда это случилось?
– Не знаю точно, шеф. Была его очередь следить … (Он кивнул в сторону трупа). Я дремал.
– Где?
Второй охранник замялся.
– Где ты дремал? – холодным тоном спросил еще раз Кипиани. – В той комнате?
Он показал пальцем направление. Выживший охранник сглотнул слюну и кивнул. Невозмутимый Зураб Кипиани направился к дверям комнаты. Цицерон, Вадик, и охранник последовали за ним, Мими задержалась возле трупов, будто предчувствуя, что в комнате еще страшнее.
Зураб Кипиани открыл дверь и увидел дворецкого, лежащего на постели лицом вниз, с торчащим из спины охотничьим ножом. Цицерон, увидев тоже самое, круто повернулся и пошел через гостиную к выходу, на ходу махнув рукой Мими – мол, все, уходим. Вадик побежал за ним.
На лестнице Вадик сказал:
– Обожди, постой же. Правительство…
Цицерон его перебил:
– То, что ты сейчас увидел, действительно похоже было на правительственный проект? А, Вадик? Ты все еще думаешь, что это охота правительства за тобой лично?
– Я…
– Думаешь так? До сих пор?
Из квартиры на лестницу вышел Зураб Кипиани и сказал:
– Господа, и вы, барышня, пожалуйста, останьтесь. Всего несколько минут. Очень вас прошу.
– Хорошо, – сказал Цицерон.
Вадик и Мими поглядели на Цицерона и кивнули.
***
В кухне Либерманов Светлана ела из кастрюли тюфтели, накалывая их на длинную вилку и одновременно говоря по телефону.
– Да, мама, он мне изменил. … Представь себе. … Ну конечно я к нему прекрасно относилась, обхаживала и ухаживала … Дай мне с папой поговорить … Мама, я очень хорошая жена в отличие от некоторых, не нужно со мной на эту тему спорить. … А чего ты его защищаешь? … И что же, что он еврей? Если еврей, так он в семье подонком быть не может? … Дай мне с папой поговорить. … Ну так, блядь, сама и выходи за него замуж. … Я не толстая. Заткнись. Я не толстая совсем. Я полная. С полными в постели интереснее, больше удовольствия. Тебе не понять. … Не, мам, я не толстая сука. Это ты сама толстая сука. … Дай папу, тебе говорят! … Мам, не начинай, а? Давай не будем на эту тему говорить. … Да, я ем, прямо сейчас, говорю с тобой и ем. … Какая на хуй разница, что я ем! Я не обжора, просто очень расстроена … Мам, четное слово сейчас повешу трубку!
Так болтая и накалывая на вилку тюфтели, Светлана выволокла из шкафчика початую бутылку красного вина, вытащила крепкими белыми зубами пробку, выплюнула на пол, и хлебнула из горлышка.
***
В гостиной включили свет. Гроза за окном продолжалась.
Цицерон, Вадик, Мими, выживший охранник и Зураб Кипиани стояли посередине комнаты, в нескольких шагах от двух трупов на полу.
Пятеро темноволосых, бугаистых мужчин в костюмах вошли в гостиную. Дядя Вано, бугай лет шестидесяти, подошел к Зурабу. Последовали формальные вежливые объятия.