Инсула
Шрифт:
– Эй, мужик, – сказал он. – Ты хотел, чтобы я ее загнал в кабинет, ну и вот, она в кабинете. Слушай, я приврал давеча. Ее муж ничего мне не заплатил. Муж вообще ничего не знает. Слушай, мужик…
Человек в черном выстрелил Анатолию в лоб. Анатолий упал на спину.
***
В вестибюле Прозрачности было пусто и сумрачно. Гроза за окном продолжалась.
В «Катькином Бюсте» Цицерон и Вадик были единственными посетителями. И пили уже третий скотч. Бармен у противоположного конца стойки говорил по телефону с дочерью.
– Нет, никакого
– Где твоя герлфренд? – спросил Вадик Цицерона.
– Пошла за сигаретами.
– Слушай, ты, когда пойдешь к себе…
– Я не пойду к себе, – с неожиданной злостью сказал Цицерон. – Это так называемое здание – не место для мыслящего человека. Это, блядь, приодетая подкрашенная инсула, бессмысленная, хаотичная, ненавидящая жизнь.
– Подкрашенная … чего? Не понял. Как ты сказал? Пенинсула?
– Инсула.
– Ага. А это что? Инсула – что это?
– В древнем Риме инсул было в десять раз больше, чем обычных домов, – объяснил Цицерон. – Инсула – временное жилье, построенное из говенных материалов, известных в народе как мусор. Некоторые инсулы были высокие – восемь или девять этажей. Инсулу можно было построить за неделю, и снести за два дня, чтобы возвести на том же месте что-то еще, обычный ли дом, или другую инсулу. Строить инсулы было выгоднее, чем обычные дома, потому что в инсулу можно напихать много народу, и со всех взимать отдельную плату за проживание. Ни одна инсула не сохранилась толком до наших дней, потому что нет смысла оберегать и ремонтировать мусор.
– Ага, – сказал Вадик. – Ты это к чему?
– К тому, мой драгоценный, что римляне, будучи в культурном смысле честнее нас, не называли инсулы зданиями-люкс, не находили проживание в них престижным, не считали их архитектурой, и частенько их стыдились.
Бармен подошел к одному из телеэкранов над столиками и попытался настроить изображение одной рукой, держа в другой бутылку воды.
– С тобой все в порядке? – спросил Вадик. – Ты не переутомился ли?
– Нет, Вадик, не все в порядке, нет, – сказал Цицерон. – Когда человек живет среди сдвинувшихся, ему с каждым днем все тяжелее и тяжелее оставаться нормальным.
Вадик даже слегка обиделся.
– Ничем ты не лучше других. Ты просто надменный. Чего это мы все вдруг сдвинувшиеся?
– В вестибюле стоит прекрасный, с любовью сделанный рояль, и на нем никто не играет, – заметил Цицерон. – Здесь, в баре, рояля нет, хотя если бы был, кто-нибудь на нем обязательно играл бы. Людей убивают у нас под носом, и никто не звонит в полицию. Оригиналы старых мастеров висят на стенах, сделанных из гипсокартона. Врач, не имеющий пациентов, заплативший за честь жить в стеклянном контейнере тридцать миллионов долларов, думает, что правительство за ним охотится. Священник, предпочтя золотого тельца чтению проповедей, ведет переговоры с убийцами. Дети возникают сами собой, и никто не знает, кто их родители, и не пытается выяснить. Я открываю холодильник, а в нем высококачественные продукты, и я понятия не имею, откуда они там взялись, где выросли, каким способом доставлены с полей. За входной
Вадик сказал заносчиво:
– А ты, между прочим, музыкант, ставший сутягой.
– Да. И что же? Что ты хочешь этим мне сказать? Я ведь только что объяснил, что мне с каждым днем все труднее оставаться нормальным. Ты собеседников вообще-то слушаешь когда-нибудь, или чего?
Мария, повариха Либерманов, ворвалась в бар со стороны вестибюля Прозрачности.
– Господин Либерман! Господин Либерман!
Цицерон и Вадик подпрыгнули на стульях. Вадик выронил стакан.
– Что, Мария? Что?
– Анатолия … убили…
– Анатолия? – переспросил Цицерон.
– Ваша жена … – сказала Мария.
– Что – моя жена? – закричал Вадик. – Моя жена? Убила Анатолия?
– Ее тоже убили, – сказала Мария.
За окнами бара сверкнула молния. Свет мигнул и на мгновение погас, и еще две подряд молнии осветили помещение. А когда свет снова включился, бармен лежал на полу посередине бара, на спине.
– Моя жена … – повторил Вадик.
Цицерон бросился к бармену и опустился возле него на колени.
– Вадик! Вадик, леший тебя разорви!
Вадик подошел – в трансе.
– Сделай что-нибудь! – потребовал Цицерон.
Вадик с отсутствующим видом присел возле бармена. Пощупал ему шею, приложил ухо ко рту, пожал плечами, несколько раз нажал на живот бармена, сделал глубокий вдох, наклонился, в закрыл рот бармена собственным. И дунул. Бармен закашлялся и открыл глаза.
– Не в то горло вода попала, – сказал Вадик рассеянно, поднимаясь на ноги. Он заложил руки в карманы и уставился в пространство. Мария зашла за стойку, взяла со стенда бутылку голландской водки, оторвала и швырнула на пол пипетку, и приложилась из горлышка.
Вошла Мими с пластиковым мешком в руке. Увидев ее, Цицерон сказал:
– Ну, все, с меня хватит. Пора убираться отсюда. Вадик, можешь к нам присоединиться, если желаешь, а нынче добрый. Надо только Рылееву позвонить. Вдруг он тоже захочет, вместе с женой своей атлетической.
Вадик тупо посмотрел на него. И спросил:
– Куда вы едете?
– На Аляску. В Париж. В Рио. Это все равно.
– Езжайте, – сказал Вадик. – Вы правы. А я останусь здесь. Мне нужно здесь побыть.
– Как знаешь. Мими, пойдем.
Он направился к вестибюльной двери. Мими последовала за ним. Цицерон вынул на ходу телефон.
Вестибюль был все еще пуст. Идя к лифту – Мими за ним – Цицерон набрал номер.
– Эй, Рылеев. Ты как, в порядке? Где ты шляешься?
– Я попал в аварию, – откликнулся на другом конце связи Рылеев.
Занятый своими мыслями Цицерон сказал:
– Вот и отлично. Я уезжаю. Советую тебе хватать Федотову в охапку и валить, чем скорее, тем лучше. – Он нажал кнопку лифта. – Что-то мне кажется, что правление Спокойствия наняло третье лицо, чтобы ускорить процесс, и лицо это в данный момент совершенно потеряло над собой контроль. Или что-то в этом роде. Ну все, я ушел, нет меня. Позже поговорим.