Интерпретаторы

Шойинка Воле

— Убери руки!

Слава богу, никто меня здесь не знает. Вывалять бы этого типа в пьяной блевотине...

— Убирайся-ка сам, дружок! — И он снова потянул Эгбо за руку. — Кто ты такой, чтобы здесь разоряться? — Еще двое опекунов угрожающе поднялись с мест.

— Оставьте его в покое, — вмешалась Сими. — Что вы пристали к мальчику?

Мальчик! Так вот кто он, мальчик!

Как-то, где-то он сел. Встать уже невозможно, да и не время теперь уходить. Ожидание не было мукой, ибо он ничего не видел и ничего не

слышал. Он не заметил даже, как Сими исчезла.

Прошло несколько часов или, может, минут, и острое личико со шрамом приблизилось к нему в седьмой раз.

— Да, да, принеси еще. Виски.

— Слушаю, сэр. Мадам ни нпе йин.

— Что?

— Мадам. Желает ни нпе йин ва.

Эгбо дико озирался, не в силах поверить словам Сими нигде не было. В ярости он схватил мальчишку за ухо, стукнул его в другое.

— Ты что, надо мной смеешься?

Извиваясь от боли, мальчишка божился, что не смеется.

— Ну, выкладывай. Какая мадам? Где? Где?

— Нта. Вон ва нну такси.

Усилием воли Эгбо заставил себя протрезветь, чтобы избавиться от наваждения. Но он по-прежнему видел мальчишку и слышал его настойчивые слова.

— Сдачу, сэр. — Но Эгбо не мог думать о сдаче...

Дверца такси была приоткрыта. Сими сидела в глубине машины. Эгбо не мог сдвинуться с места.

— Что с тобой? Иди же сюда!

Проклиная свою неуклюжесть, Эгбо забрался в машину.

В день моего торжества, в день моего торжества... он вспоминал слова видавших виды ребят о том волнении, которое может привести к катастрофе... Бессилие? Боже, в час испытанья не дай мне стать мокрой тряпкой...

— Знаешь, тебе не стоит задираться с большими людьми. Тебе же будет хуже.

Но Эгбо не мог даже взглянуть на нее. Он думал лишь о побеге, мечтал быть где угодно, но только не здесь, и комната Деджиаде казалась ему прибежищем покоя и вечного счастья. Лучше отказывать себе во всем, нежели так идти к унижению. Как он стал таким дураком? Он пришел к ней, помня лишь похвальбы мальчишек да еще урок в четвертом классе, урок, который теперь показался ему непристойным, теперь, когда он был рядом с высшей реальностью и противоборством.

Такси остановилось, и он полез за деньгами, но Сими положила руку ему на карман.

— Береги деньги. — Он вздрогнул.

Дома она заперла дверь и повернулась к Эгбо:

— Не волнуйся. Ты не очень опытный. Вернее, совсем неопытный.

...Что я могу ей сказать? Скажи я слово, моя похвальба лопнет, как мыльный пузырь. Неужели все женщины видят мужчин насквозь? Неужели все они могут раскусить нас с первого взгляда?..

Она прошла в дальнюю комнату, и Эгбо огляделся. Он понимал лишь то, что Сими была поблизости.

...в час моего...

Сими вернулась. Он делал все, чтобы не бредить вслух.

...Боже, Боже, если это грешно... Боже, пусть я буду ходить целый год с опущенной головой, но

этой ночью, этой единственной ночью, да будет дом ее моим храмом, и пусть я вовек не увижу света, кроме света, идущего от нее...

Он стиснул зубы до хруста.

— Ты совсем юн, — говорила она, стоя перед ним на коленях с запрокинутой головой. Эгбо, забывшись, глядел на нее. В нем царила такая скорбь, такой страх за нее, что он спросил себя, а не любовь ли это. Но прошел миг, и она шутила, хотя лицо ее, как всегда, оставалось серьезным.

— Как у тебя колотится сердце. Не надо так волноваться.

Она коснулась его, и Эгбо почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. И он почувствовал себя в опасности и, чтобы спастись, спросил:

— Ты никого не любила?

— Тсс!

Сквозь стиснутые зубы дыхание с шумом вырывалось наружу, выгоняя слова, которые он был не в силах понять, слова, за которые он хотел ухватиться.

...я тот флюгер на аэродроме Варри, который летит по ветру и никнет к траве, когда ветра нет...

— Милый, о чем ты?

...Флюгер под ветром, который никнет к траве, когда ветра нет...

— О чем ты?

Мысль его проплывала над всей его жизнью, и он думал о том, что значит происходящее для прошлого и для будущего.

...Боже милостивый, пусть я не увижу света...

— О чем ты, милый?

...Ибо восторг грешен, а этот восторг погибелен. Деджиаде, Деджиаде, завтра я тебе расскажу, Деджиаде, какая простая жизнь у тебя, какая простая и мертвая.

...В невидимом глазу потоке лодка его пробирается сквозь высокий тростник и не тонет, о Боже, не тонет утлая лодка...

— Милый, скажи мне, о чем ты?

...и не гниет на отмели, наполненная водой... темная лодка плывет в низком тумане... да буду лежать я во тьме, рыдать во тьме...

5

Было чистейшим безумием ссориться с девушкой в это утро, но Саго впервые увидел ее шкаф: до этого он никогда не бывал в ее спальне, а все время ее препирательств с теткой и матерью просто проспал. Дехайнва спровадила их к автобусу и теперь устроила в комнате кавардак, торопливо одеваясь, чтобы поспеть на работу. Шум разбудил его, и его налитые кровью глаза уставились на две блестящие ручки ее гардероба.

— Ты это купила сама? — с трудом произнес он.

— Что?

— Гардероб. Ты купила его сама? — Он перекрикивал вновь начавшийся дождь; от напряжения раскалывалась голова, но он не желал униматься.

— Если ты решил, будто я у кого-то на содержании, ты заблуждаешься.

— Уж конечно не у меня.

— Тебе это не по карману.

— Нашла чем хвалиться.

— Послушай, я не спала всю ночь, а мне надо идти на работу, так что прибереги ругань к моему возвращению.

— Все женщины в этой проклятой стране так и напрашиваются на ругань.