Интерпретаторы

Шойинка Воле

— Что вам здесь нужно, сэр Деринола? Вы непристойны!

— Вы неправы, сэр, — Мертвец был помпезен. — Вы глубоко заблуждаетесь. Меня съедят черви — вот о чем надо думать.

— Я протестую, сэр Деринола. Неужели все председатели ведут себя так? И только подумать, когда-то вы были судьей!

— И не напоминайте! О, эти политиканы! Им нельзя доверять. Как они меня предали!

— Неужели?

— Молодые люди ничего не знают. Но ладно, ладно. Когда придет ваш черед управлять страной... Но не будем об этом. Не знаете ли, как меня будут хоронить? Вам, надеюсь, понятны

мои чувства?

Саго был неумолим:

— Ступайте назад. По крайней мере наденьте что-нибудь. Прикройтесь.

— Что мне теперь одежда, молодой человек!

— Это верно, сэр Деринола, — Саго кивнул. — Одежда всегда для вас ничего не значила.

— Да. Я был верен моим принципам и не изменю им теперь. Не одежда делает человека. Вы не забыли, что этот мой афоризм газеты цитируют до сих пор?

Саго заткнул уши.

— Замолчите, сэр Деринола. Я все знаю на собственном опыте.

Мертвец укоризненно покачал головой.

— Разумеется, знаете. Я видел столько подобных вам, что не в силах упомнить, когда и кого я обидел. Но, надеюсь, теперь-то вы не в претензии. Я исполнял мой долг согласно моим путеводным звездам.

Не находя слов, Саго молчал.

— И кроме того, разве я вам не платил? Когда другая партия пришла к власти, меня выбросили на улицу. Я знаю, я сам подал в отставку — но что оставалось делать? Не ждать же, когда эти молодчики меня выставят! — И Мертвец засмеялся глухим смехом, который странно умиротворял пьяный желудок Саго. — Вы сами понимаете, что унизить благородного человека невозможно. Я баронет. Поэтому я и надел бюстгальтер.

Саго признался, что че видит связи между титулом и бюстгальтером.

— Для медалей, молодой человек. Для медалей. Вы же знаете, что, когда вам дают баронета, что-то цепляют на грудь. А титула у меня не отнять.

— Должен вас упрекнуть, сэр Деринола. Разве медаль не то же, что одежда?

— Ну-ну, молодой человек, не старайтесь поймать меня с помощью юридических заковык. Я знаю законы. Судьи, мои коллеги, всегда это признавали. Если бы только политиканы не сбили меня с пути...

— Я не о том, почтенный баронет. Я имею в виду вашу собственную философию. Разве парик сделал вас судьей?

Мертвец вздрогнул, и песчинки весело запрыгали по его слепым глазницам, очам правосудия.

Саго преследовал его деликатно и безжалостно:

— Следовательно, медаль делает вас баронетом?

Вместо того чтобы ответить, Мертвец стал подтягивать бюстгальтер выше, к подбородку, В этот момент он особенно соответствовал своему прозвищу, полученному за скорбно-торжественный взгляд, который он поверх очков устремлял выше подсудимого. Гроза судейской коллегии. Теперь голос его звучал на похоронный лад:

— Но у меня отняли все, все...

— Вы сами сделали выбор, — сказал Саго.

Внезапно, почувствовав присутствие постороннего, Мертвец встрепенулся.

— За нами наблюдают. — И он нырнул назад, в гардероб.

Дехайнва вошла в комнату.

— С кем это ты разговаривал?

— Я молился.

— А мне показалось, что ты с кем-то разговаривал.

— Может быть, сам с собой.

— Ты болен.

—

Это точно. Болен от гардероба.

Она бросилась к шкафу и начала в нем рыться; капли дождя стекали с плаща на пол. Саго следил за ней, не понимая причины ее беспокойства. Неожиданно она притянула кровать к себе и склонилась над Саго. Напуганный, устрашенный, он выкрикнул:

— Не трогай меня!

Она перегнулась через него и взглянула в прогал между стеной и кроватью. Саго сжался в клубок.

— Что ты меня терроризируешь?

Она с силой двинула кровать к стене, и Саго вздрогнул от сотрясения.

— Ты убийца! Убийца!

Теперь она спокойно стояла над ним.

— Не сходить ли тебе к врачу?

— Я здоров. А ты уходи!

— Что ты кричишь? По-твоему, я собираюсь тебя убивать?

— А по-твоему? Ты все утро меня убивала. Сама посмотри на мои руки, посмотри. — И он поднял их.

— Они у тебя дрожат. А чего ты хочешь после попойки?

— Не в этом дело. Ты двигаешь кроватью о стену, ты суешь мою голову в двери, чтобы ее размозжить, ты пинаешь меня в живот деревянными башмаками... почему бы тебе просто не раскроить мне череп топором?

Он говорил с такой обидой, что Дехайнва подумала: «Мужчины совсем как дети. Всякая боль им кажется невыносимой». Она села на кровать и нежно положила его голову себе на колени. Саго не сопротивлялся, но потом устыдился своей слабости.

— Продолжай свое, — проворчал он и перелег на подушку. — Какого черта ты вообще вернулась? Если уж хочешь обнимать меня, сначала просохни.

Ее реакция изумила его. Слезы брызнули у нее из глаз, и, чтобы скрыть их, она с новой яростью стала обшаривать комнату,

— Может быть, я видел то, что ты ищешь?

— Папку. Я вчера захватила ее домой.

— Служебную папку?

— Нет, домашнюю.

— К чему этот сарказм? Скажи мне, это были секретные документы?

— А ты их видел?

— Я же не ясновидящий.

— Прошу тебя, Саго...

— Под передним сиденьем машины.

— Но как же...

— Я сам ее туда положил. Взглянул в нее, когда ты ходила по магазинам. Ты чуть меня не поймала, и тогда я сунул ее под сиденье.

Она взглянула на него, словно выбирая способ убийства.

— Ничего там и не было, — издевался Саго. — Ничего для скандального разоблачения.

Опять к горлу подступила тошнота, и Саго сжал кулаки, но это не помогло. Дехайнва, скрывая радость, распахнула дверь настежь. Минута мучительной тишины — и затем с размаху она хлопнула дверью, и голова его оказалась между вагонами изгибающегося поезда. Таких женщин... убивать мало... И забыв о болезни, Саго прыгнул ей вслед и рухнул на пол, ударившись о гардероб. Ища опоры, он ухватился за него, и глаза его тотчас встретились с окаменевшими глазами отвратительных полированных сучков. Он поспешил назад, в постель, удивленный предательством своего тела. Обычно его подводила лишь голова. Однажды, в бытность студентом, он с похмелья вскарабкался по оконным выступам на третий этаж общежития, но черный револьвер не понявшего его намерений нью-йоркского полисмена заставил спуститься вниз.