Интроверт
Шрифт:
За ободранной задницей фургона маячил ближайший дом – темно-синяя лачуга из растрескавшейся вагонки, сквозь которую на свет проглядывала светлая полоса гипсокартона. В этом доме жил приятель Тревора – такой же татуированный и чернокожий, как и он сам. А чуть дальше, за покосившейся водонапорной башней, темнел неказистый микродом, принадлежавший родителям Хелены.
В общем и целом, по бокам полутемной аллеи, ютившейся почти под самым мостом, насчитывалось пару десятков однотипных строений, густо заселенных мигрантами из Мексики и обнищавшими американцами.
В основном
Я провела пальцем по экрану плеера, вставила в уши наушники и сунула руки в карманы сиреневой олимпийки. Внутри моей головы заиграл трек «London Grammar – Wasting My Young Years», и пронзительный женский вокал больно кольнул меня под ребра.
Неужели я проведу здесь остаток своей жизни? Неужели вот для этого я и была рождена? Чтобы торчать под мостом в ржавом трейлере и скармливать остатки клубничного мороженого мексиканской девочке?.. А как же мои мечты? Как же, черт возьми, моя великая любовь, о которой я так часто мечтала, валяясь в своей холодной постели?
Неужели, повзрослев окончательно, я тоже начну встречаться с каким-нибудь Тревором, намертво осев в этом удушливом гетто, а затем научусь угонять чужие тачки, чтобы не сдохнуть от голода?..
Я со злостью пнула носком кроссовка стоящую на дороге бутылку, и она, громко звякнув, опрокинулась книзу горлышком. Мой кроссовок тут же окрасился в ярко-желтый цвет.
– О, да ладно!.. – громко заорала я, обращаясь к завывающему над моей головой ветру. – Вы живете в сраном гетто, жрете всякое копеечное дерьмо, но не допиваете свое пиво?
Настроение тут же скакнуло с нуля до минус хреналлиона. Надвинув на глаза капюшон и завернувшись в плюшевую сиреневую толстовку, я зашагала по пустынной улице, молча проклиная все, что только попадалось мне на глаза.
…А в этот самый момент где-то далеко, за этим серым бетонным мостом, за низкой грудой унылых холмов, по шоссе спешно скользил надраенный до блеска вишневый автомобиль. За его рулем, нахмурившись и сжав зубы, возвышался странный мужчина.
У него был ровный, прямой нос с аккуратно очерченными ноздрями, и педантично уложенные набок гладкие волосы именно того цвета, о котором так мечтала моя мама, но которого никак не могла добиться дешевыми красками из супермаркета для бедных.
Его тускло блестящие темно-карие глаза пронизывали ночной мрак, спустившийся на спящий город, а тонкие длинные пальцы уверенно сжимали кожаную обшивку автомобильного руля.
На пустующем пассажирском сидении рядом с ним лежал, подскакивая на кочках, большой коричневый чемодан. И мужчина то и дело нервно пялился на него, как если бы ожидал от своего дипломата какого-то неожиданного подвоха.
Он свернул на боковую трассу, ведущую прочь из города и пересекающую гетто, именно в тот момент, когда я торчала у трейлера, беседуя с Хеленой. И пронесся по мосту прямо над моей головой тогда, когда я, едва сдерживая слезы, пыталась стряхнуть со своего кроссовка капли дешевого пива,
Но тогда ни один из нас еще ничего этого не знал. Потому что странный мужчина со светлыми волосами, бросив напряженный взгляд в зеркало заднего вида, быстро соскользнул с шоссе, вернувшись на главную дорогу. А я продолжила бестолково брести по темному переулку, стараясь не обращать внимания на холодный сентябрьский ветер.
Глава 2. Bad times
– До пятого сентября, – добавила я, протягивая смятую купюру.
Мама позвонила мне на рассвете. К тому моменту я уже была в трейлере. Хелена ушла, мне не спалось, и я решила перекусить. Но не обнаружила на пустых полках кухни ничего лучше, чем мои чертовы недоеденные хлопья.
Когда я взялась за коробку, внутри кармана моих джинсов раздалась тихая мелодия.
– Софи, – тихо произнесла мама, и ее голос заметно дрожал. – Милая, собирай вещи и уходи из трейлера. Ты слышишь?
– О нет, – что-то внутри моего живота оторвалось и упало вниз. – Неужели снова?
– Милая… – она вдруг громко всхлипнула, и мне стало по-настоящему страшно. – Софи, я больше не вернусь… Тебе нужно бежать.
Мама никогда при мне не плакала. Даже тогда, когда умер отец. Она делала это тайком, в ванной комнате, думая, будто я ничего не слышу. То, что она даже не пыталась скрыть своих слез, было плохим предзнаменованием. Очень плохим.
– Мама, что случилось? – перед моими глазами поплыли разноцветные круги. – Что вы с Тревором уже натворили?
– Софи, Тревор мертв, – в ее тихом голосе плеснулось отчаяние. – Я… Мы попали в настоящую переделку.
Она сбилась, умолкла и попыталась взять себя в руки. Но у нее ничего не вышло.
– Мама…
– Послушай меня, Софи. Теперь я причастна к нападению на полицейского, – затараторила она, давясь слезами. – Во время погони Тревор ранил патрульного, а потом… Я… Я хочу, чтобы ты сейчас же собрала свои вещи, взяла из сумочки деньги и уехала. Не жди меня, Софи. Прости, прости меня…
Крошечная прихожая вагончика затряслась перед моими глазами, будто внезапно началось девятибалльное землетрясение. Сердце колотилось где-то внутри моих барабанных перепонок, начисто позабыв о том, что ему там совсем не место.
– Ваше время вышло, миссис Доусон, – холодно произнес чей-то отдаленный голос. – Пожалуйста, положите трубку на место.
– Софи, прости меня, прости, прошу тебя!..
– Мама! – закричала я, до боли вжимая телефон дрожащей рукой в свою пылающую щеку. – Мам!..
Но внутри уже звучали короткие гудки.
Я почти не помню, как покинула трейлер и добралась до мотеля. И совсем не помню, как складывала вещи в свой пыльно-розовый школьный рюкзак – другой сумки у меня не было.
– Конечно, – безразлично кивнул неопрятный мужчина, схватив двумя пальцами протянутую купюру. – Ключи от вашего номера, мисс.
Он шлепнул на столешницу маленький брелок с одним-единственным ключом, а затем отвернулся и нырнул обратно в подсобку. Я осталась в маленьком душном холле придорожного мотеля совершенно одна.