Иные
Шрифт:
— Макс… — Аня подалась к нему, коснулась щеки. Макс закрыл глаза и поцеловал ее ладонь.
— У тебя руки холодные, — прошептал он. — Замерзла? Прости. Тут холодно. Я обещал тебе свою историю, но, кажется, слишком увлекся. Что скажешь, если мы затопим камин?
Спустившись по лестнице, они расположились на шкуре, поближе к огню. Выбирая дрова в поленнице и ловко разводя очаг, Макс рассказал, что после травмы отец не смог работать, к тому же произошло еще несколько неприятных случаев с постояльцами, и вскоре об их гостинице поползла дурная молва. Пришлось продать почти всю мебель, чтобы платить по закладной, а когда не стало хватать даже на еду, родители написали письмо, и за Максом
В камине затрещало, и сразу стало веселее. Тепло живого огня разогнало призраков прошлого по дальним углам. Аня разобрала корзинку с едой — выложила хлеб, сыр, овощи и зелень, колбаски и крендели, кислую капусту и баночку сметаны, отварные яйца, паштет. Наконец, целое блюдо завернутых в полотенце, еще теплых картофельных оладий от Йоханны.
На дне корзины нашлась и бутылка красного итальянского вина. Макс забрал ее у Ани, чтобы открыть и нагреть вино со специями в котелке. Вскоре по гостиной поплыл пряный дурманящий аромат, а Макс занялся бутербродами. Несколько раз Аня порывалась помочь, но он не позволил.
— Отдыхай, — настаивал он. — Мне приятно о тебе заботиться.
Макс снял котелок с огня и разлил подогретое вино по тяжелым глиняным кружкам. В темной, похожей на густую кровь, жидкости плавали звездочки аниса и пара гвоздичных веточек. Аня пригубила и почувствовала, как вино согревает горло и желудок.
Вдвоем они расправились в лучшем случае с четвертью всех припасов, а потом медленно потягивали вино, глядя на догорающие поленья. За окном вечерело. Темнота сгустилась по углам, держась подальше от огня. Пламя в камине горело жарко, его отсветы плясали на стенах, на лице Макса, в его глазах. Аня любовалась тем, какую тень отбрасывают его ресницы, и думала о новых гранях, которые сегодня ей открылись в Максе. Сегодня он смеялся, словно беззаботный мальчишка, а потом целовал ее — жарко, жадно, как никто никогда не целовал. Даже Володя, лицо которого почти стерлось из памяти, а имя ничего больше не значило.
Теперь Макс доверил ей и свое прошлое — темное, одинокое, ужасно несправедливое. Аня чувствовала себя в каменном мешке его сердца, выстуженного жестокостью, и собственное болело от жалости к нему. Все-таки ей повезло больше — по крайней мере, мама и Пекка любили ее, а Пекка защищал до последнего вздоха. Благодаря им Аня накопила достаточно тепла. Наверное, она могла бы поделиться им с Максом.
— А как ты оказался в замке? — спросила она осторожно, надеясь, что новые вопросы не ранят его еще больше.
— Благодаря герру Нойманну… — ответил Макс. Заметив ее удивление, рассмеялся. — Я говорю о прежнем герре Нойманне. Он дал мне свою фамилию, чтобы не возникло трудностей с наследством. Родители думали, что отдают меня не то в сумасшедший дом, не то в интернат для трудных детей. Но герр Нойманн, забрав меня, велел своему водителю ехать прямо в замок. Я хорошо помню тот день…
Он откинулся на медвежьей шкуре и вытянул ноги к огню. Запрокинул голову, закрыл глаза.
— Даже сейчас, хотя столько лет прошло. Я тогда еще подрался с мальчишками на реке, они очень меня боялись… Вернее, моей маски и тех слухов, что обо мне ходили, хотя им я никогда ничего плохого не делал. Я вернулся, а его автомобиль уже стоял во дворе. Помню, как удивился водитель, когда увидел меня впервые. Родители говорили с герром Нойманном здесь, внизу. Подслушивать при водителе было неловко, поэтому я обошел дом и забрался по приставной лестнице на второй этаж, влез через окно. — Макс указал на балкон. — Так я узнал, что они ходили к священнику, хотели, чтобы он провел обряд, выгнал из меня злого духа. Но священник — кажется, его звали Альфред, — посоветовал написать герру Нойманну. Наверное, я должен
Макс усмехнулся и замолчал, словно о чем-то размышляя. Поленья в камине тихонько потрескивали, выплевывая искры, но те сгорали в воздухе, не долетая до шкуры. Аня вытянула ноги, чувствуя, как икры наливаются приятным тяжелым теплом.
— Хорошо, что у тебя появился друг, — заметила она.
— Да, мне повезло. Первое, что он сказал, когда меня увидел, — пообещал не тронуть меня и пальцем. Мне этого было достаточно. Мать даже не смогла обнять меня на прощание — вот как ей было противно от одного моего вида. А отец сказал забирать все, что я хочу, и проваливать навсегда. Он имел в виду игрушки, но мне они были ни к чему. Так что я забрал только маску.
Макс снова потер губы и сделал несколько судорожных глотков вина, будто его одолела жажда. Усмехнулся:
— Впрочем, без ключа, который отец отдал герру Нойманну, я бы все равно не смог ее снять. Герр Нойманн сделал это сразу, как мы выехали за ворота, прямо в машине. Он хотел выбросить маску, но я не дал. До сих пор ее храню, как напоминание. Даже слегка усовершенствовал под свои нужды.
У Ани перехватило дыхание.
— Зачем напоминать себе об этой боли?
— Потому что я хочу всегда помнить, кто я такой на самом деле и чей я сын, — спокойно ответил Макс. Аня протянула руку, чтобы его коснуться.
— Ты не такой, как твой отец, — сказала она, и Макс, поймав ее пальцы, крепко их сжал.
— Спасибо, Аня. Я бы хотел быть таким, как мой приемный отец. Поэтому поклялся, что когда-нибудь у меня будет настоящая любящая семья, а моему ребенку я дам все, чего был лишен сам. Он никогда не будет таким одиноким и несчастным, как я.
— Твои воспитанники… Вы с Катариной для них почти как семья.
Макс грустно покачал головой. Он придвинулся к камину, чтобы подкинуть еще дров.
— Я пытаюсь дать им все, что в моих силах, потому что у каждого должно быть право самому решать, каким человеком вырасти, — сказал он, осторожно укладывая одно полено за другим. — Так говорил мой приемный отец. Мне очень повезло, что у него не могло быть детей. Поэтому он сделал наследником меня — к счастью, до того, как война унесла его жизнь. Но я не планирую усыновить всех подопечных. Потому что надеюсь когда-нибудь жениться и завести своих детей. Хорошо бы успеть до того, как проклятая война снова придет в мой дом.
У Ани пересохло в горле — не то от выпитого вина, не то от смутного предчувствия того, куда сворачивает их разговор. Но остановиться она уже не могла. Ей нужно было знать — точно, наверняка, поэтому она, обмирая, спросила:
— Почему тогда ты до сих пор этого не сделал? Катарина…
Полено оглушительно треснуло.
— Ты снова про Катарину?
Макс грохнул кочергой. Развернувшись, он вмиг оказался рядом с Аней, навис над ней черной тенью, заслоняя огонь, тяжело дыша. Аня сжалась, испугавшись, что снова сказала что-то не то, обидела его или разозлила. Но Макс вдруг подался вперед и уткнулся лбом ей в грудь. Сжав ее руки, заговорил быстро, от волнения сбиваясь на немецкий акцент.
— Аня, послушай… Я знаю Катарину половину своей жизни и даже больше. Мы познакомились, когда я оказался в сумасшедшем доме. Это не самая приятная история… Но Катарина мне как сестра, младшая сестра… Она моя правая рука… помощница, единственный человек, которому я мог хоть как-то доверять. Она была еще совсем девчонкой, когда мы познакомились. Смешила. Помогала действительно не сойти с ума. Научила прятать таблетки и терпеть пытки водой, научила жить дальше…
Аня вздрогнула, и Макс, почувствовав это, обнял ее крепко. Зашептал горячо, в самые губы: