Иприт
Шрифт:
Поезд железной дороги шел легко и без тряски. Он легко брал крутые подъемы, на которые никогда не вошел бы старый поезд прежних железных дорог.
В вагонах спали, и никто не обращал внимания на картины степи, разделенные на правильные полосы и похожие, при слабом освещении, на тщательно сделанный план, закрашенный темной сине-зеленой краской разных оттенков.
Уже давно приволжские степи не знали, что такое неурожай.
Культура засухоустойчивых растений: кукурузы и новой, выведенной в опытных
Среди полей пшеницы, тянущихся до горизонта и прерываемых полосами редкой и высокой кукурузы, темными влажными пятнами, в темноте похожими на впадины, зеленели табачные плантации и огороды. Махали крыльями ветряки, выкачивая воду из глубоких колодцев, и разбитой рябью, серебром сверкали зеркала машин, поглощающих днем солнечную теплоту и приводящих ею в движение насосы.
Окна вагона были спущены.
Несмотря на то что угасший день был жаркий, степь дышала холодом и прохладой.
Вода была повсюду — она бежала из-под земли, стояла в прудах, сбереженных во время снеготаяния, и струилась в трубах из далекой Волги, откуда ее гнали машины, приводимые в действие течением реки.
Но все это количество влаги поглощалось огородами и плантациями ценных культур.
Знаменитая волжская твердая пшеница росла без орошения на тщательно и рано вспаханных полях.
Когда же солнце слишком парило и колос начинал желтеть, не успев налиться, аэропланы Добролета, поднявшись ввысь, рассеивали в воздух тончайшую песчаную пыль, заряженную отрицательным электричеством.
Пылинки сосредоточивали на себе водяные пары, всегда находящиеся в верхних слоях атмосферы, и, покорный повелению труда, дождь проливался на землю.
Два пассажира, одни в целом поезде, смотрели на это море пшеницы и острова огородов.
Один из них был, судя по тщательно разглаженным брюкам и рукавам рубашки (он был без пиджака), аккуратно подобранным особыми приспособлениями, вероятно, немцем. Другой, желтолицый, со спокойным взглядом узких черных глаз, явно был китайцем.
— Как вам нравится эта страна, товарищ? — начал разговор китаец.
— Я экскурсант, — ответил собеседник. — Фамилия моя, разрешите представиться, Рек. Я приехал сюда из Гамбурга с научной целью и, конечно, увидал много нового, но если бы я был комиссионером какого-нибудь торгового дома, то я ответил бы вам: мне не нравится, что эта страна перестала ввозить к себе наши химические продукты и вывозить к нам жмых и сырье. Мы вместо того, чтобы получить в своем соседе обширный рынок, получаем могущественного конкурента на Востоке.
— А я студент, — ответил китаец по-немецки, — фамилия моя Син-Бинь-У. Я учусь в Ипатьевском на химическом факультете, и мне нравится и эта страна, и то, что я делаю в ней, а вам не должна бы быть опасна наша конкуренция, так как вы все равно работаете на американского хозяина.
— Не будем агитировать друг друга, — сухо ответил Рек, — идемте спать.
Но в купе их ожидало происшествие, совершенно не соответствующее
Место, обеспеченное Реку и его новому знакомому плацкартами, оказалось занятым женщиной громадного роста, лежащей под пледом. Густой храп показывал, что сон этой женщины был крепок.
Рядом сидел матрос в истерзанном бушлате.
Он был высок, белокур и посмотрел на вошедших с такой улыбкой, как будто они были его лучшие друзья.
— Что это за женщина? — спросил Рек.
— Она мне приходится тетенькой, братишка, — ответил матрос, снова улыбаясь. — Проснется, могу ознакомить. Когда англичане Архангельск оккупировали, тетеньку припугнули при случае, так она с тех пор спит крепко, а разбудишь — орет.
— И долго будет спать?
Матрос взял за цепочку часы Река, поглядел на них и, с сожалением опуская их обратно в карман немца, сказал:
— Золотые… и у меня когда-то серебряные были — при оккупации тоже пришлось пострадать часами.
— Сколько же вам тогда лет было?
— Лет было, положим, пять, однако и трехмесячному дите не стыдно иметь часы.
— Но когда же проснется ваша тетенька? — воскликнул Рек.
— Вот, думаю, доедем до Актюбинска, тогда и проснется.
Но Син-Бинь-У решил прервать разговор, принявший такой затяжной характер.
— Гражданка, подвиньтесь, — закричал он, нагибаясь над цветным платком, плотно покрывающим голову странной пассажирки.
Вдруг платок развернулся, и пять огромных когтей появились среди ткани.
Ватное одеяло и драная шинель полетели в стороны, и громадный медведь с ревом нанес две пощечины корректному немцу и китайцу, не успевшему даже заслонить лицо руками.
— Вечно с тобой волынка, — закричал матрос, — ну, кроем, что ли? — И в одно мгновение мохнатый зверь и его веселый хозяин выпрыгнули через окно и побежали вдоль полотна.
Рек открыл чемодан, достал баночку с йодом и тщательно вымазал свежие шрамы на щеке. Потом достал из кармана маленькую записную книжку и записал в ней взволнованной рукой:
«Несмотря на существующее запрещение, русские, нарушая правила, продолжают возить живность в вагоне. Это доказывает, что порядок страны еще не установлен».
В это время китаец уже остановил сигналом поезд и выбежал из вагона, не успев даже стереть кровь с лица.
За странными пассажирами была организована погоня.
По радио была извещена милиция города Актюбинска, и поле, на котором скрылись беглецы, было оцеплено.
— Вот они, — закричал китаец, увидев в кукурузе темное пятно. притаившегося медведя.
— Сдавайтесь, — закричали милиционеры, направляя пулемет.
— Сдаюсь, — ответил матрос, вставая с земли и поднимая руки. — Рокамболь, ша.
Медведь рявкнул и тоже поднял передние лапы.
ГЛАВА 4
Рассказывающая УДИВИТЕЛЬНУЮ ИСТОРИЮ МАТРОСА и его дальнейшие приключения в Актюбинской районной милиции