Исход

Маловичко Олег

— Или у тех, кто будет стоять с пистолетом у затылка хлебороба.

Реальность выдернула их из мира страшилок автомобильным сигналом — оба дернулись от неожиданности.

У ворот стояла старенькая «Шевроле-Нива», низко севшая из-за прикрепленных сверху обмотанных веревкой узлов и сумок. У открытой двери машины стоял пожилой мужчина в клетчатой рубахе навыпуск, спортивных брюках, висевших на коленях мешком, и выгоревшей бейсболке. Заметив Мишу и Карловича, мужчина снял кепку, вжал голову в плечи, поклонившись, и отер тыльной стороной

ладони пот со лба.

— Здравствуйте. «Заря»? — Миша не ответил, сразу насторожившись к старику, а Карлович кивнул. — Карабышев, Валентин Егорович, а это жена моя, Люба…

Женщина в машине не спала. Она откинула голову назад и приоткрыла рот. Ее грудная клетка тяжело вздымалась и опадала, лицо блестело от пота, и, хотя глаза были открыты, она вряд ли понимала, что происходит.

— Мы из Москвы. Нам адрес дети дали… Они на Алтае, там сейчас с китайцами заваруха…

— Я не разрешу вам остаться.

Старик замер. Посмотрел на жену, на Мишу, на Карловича, и, найдя ровесника, остался на нем, потерянно улыбаясь:

— Вы писали, принимаете людей.

— Мы не возьмем вас. Простите.

Старик никак не мог принять окончательности отказа. Он начинал выпрашивать, и его слабость ожесточала Мишу.

— Пожалуйста… Жене плохо. У ней сердце больное.

— В Яшине есть врач. Сорок километров отсюда.

— У нас бензина мало. Ей отдохнуть бы. Мы можем хоть пару часов…

— Я не пущу вас, потому что тогда вы останетесь.

— Да вы люди или нет?

Старик посмотрел на Карловича. Тот отвел глаза. Старик нахмурился, но без злобы, а озабоченный новой задачей — куда теперь ехать, что делать, сел в машину и вымолвил, спокойно и буднично:

— Будьте вы прокляты!

Миша, сложив руки на груди, смотрел вслед машине.

— Может и правда, человечество не заслуживает жизни, — сказал Карлович.

— Иди, помоги ему, добренький! Возьмем стариков, придется кормить и лечить их! Обделяя тех, кто полезен лагерю! Куда идешь, туда или в лагерь?

Он выставил палец вслед уехавшей машине. Карлович, опустив глаза, пошел к воротам.

— Очень легко быть абстрактно добрым! — крикнул ему вслед Миша. — Прошло это время!

К вечеру вернулись Игнат с Ольгой, озабоченные новой проблемой.

— Они там траву растят, — рассказывал Игнат. — Сорта — под крышей, а грядки дичкой засадили. Всерьез размахнулись.

Раздался гром, вечернюю темноту прорезали яркие белые молнии, и крупные тяжелые капли застучали по крыше веранды, как миллион маленьких барабанщиков.

— Вот они почему нервничали, — подытожил Миша. Проблема примирила их с Игнатом. — Мы им кость поперек горла.

— Что делать будем?

— А что мы можем делать?! — Миша занервничал. — Сидеть и ждать, что еще?

Он встал, подошел к краю веранды и стал смотреть на ручейки из сливавшихся с крыши по водостоку капель. Хотел просто подумать, но слова сами сорвались с языка.

— Когда уже Сергей вернется…

А

утром к ним снова был гость. У ворот остановился массивный «Мицубиси-Щилд». От ливня дорогу размыло, и большие колеса «Щилда» покрылись густой коричневой грязью.

Со стороны пассажира в мокрое земляное месиво спрыгнул румяный толстячок в пиджаке и заправленных в розовые резиновые сапоги брюках. Когда подошел ближе, стало ясно, что краснота на лице имеет причиной не румянец, а давление.

Толстячок представился Дмитрием Ивановичем Глушенковым, из яшинской администрации. Когда он спросил старшего, Миша ответил не без колебаний. Глушенков попросил посмотреть документы на «Зарю» и внимательно их изучил, шевеля губами, поднимая гербовую бумагу к солнцу, удостовериться в водяных знаках.

— Копии нет? Не против, юриста своего пришлю?..

Глушенков попросил чаю. Пил, потея, протирая шею мятым платком, но застегнутый на все три пуговицы пиджак не расстегнул и галстук не ослабил. Солнце блестело, отражаясь в его розовых сапогах.

— У жены взял. Мои с дыркой. — Он посмотрел на Мишу с сочувствием. — Жалко вас. Честно слово, жалко. Такой путь, в Москве все бросили… Есть куда вернуться?

— А почему мы должны возвращаться?

— Я поговорю, чтобы вам еще недельку дали. Все ж люди, все понимают, собраться надо, тудым-сюдым…

— Мы никуда не поедем. И я так и не понял, кто вы в администрации и какое отношение имеете к нам?

Глушенков сочувственно поцокал языком, щурясь в неопределенную даль.

— Я к вам по-людски, а вы ругаться… Слышали, что в стране происходит? В этом бардаке человека хлопнуть — три секунды. Понимаете, Миша, закон уже не работает. — Тут он щелкнул пальцами и посмотрел на Винера с фальшивой радостью. — …Придумал! Здесь, в двадцати километрах, наш же район, чудесная деревенька есть, Хлебородово. Заброшенная правда, но вам же не привыкать. По божеской цене уступлю.

Миша молчал. Глушенков махнул рукой.

— Так берите! Разбогатеете — вернете. Я вас понимаю, по-человечески. У самого дети. Эти с вами разговаривать не будут, — произнес он доверительным шепотом, наклонившись к Мише.

— Мы не уедем.

— Как знаете, — сказал Глушенков серьезнее и протянул Мише пухлую ладонь. — Как мужчина понимаю. Но как человек… сгнобят же.

Игнат проводил его до ворот. Иногда Глушенков хватал его за локоть, и на цыпочках, как женщина, перешагивал лужи.

Вечером в лагере отключили свет.

Утром Миша решил ехать в Кашин. За руль «Фалькона» сел Игнат. Они не отъехали от «Зари» и километра, как дорогу им перегородил ствол упавшей лиственницы. Дерево было не таким старым, чтобы его не поднять, но и не таким молодым, чтобы через него переехать.

— Надо сдвинуть, — сказал Игнат, заглушил двигатель и вышел из машины.

Не успел он пройти и трех шагов, как Миша крикнул вслед:

— Нет! Игнат, в машину, бегом!..

— Зачем?